Ноябрь
22 февраля 2026 г., 22:08
Наше время.
Почти Пенсильвания.
Спустя одиннадцать часов практически непрерывной гонки по трассе I-80E, где Дин, тихонько ругаясь, тормозит только «на отлить» и купить воды, мы въезжаем в штат. Я выхожу из машины и, похлопав себя по карманам, достаю пачку сигарет под неодобрительными взглядами братьев. Дин и Сэм отходят к обочине, а я просто устала сидеть. Поясница затекла, задница вспотела — всё же кожаные сиденья — это вообще непрактично. Да и курить в машине мне никто не разрешит. Поэтому раз в пару часов, когда мне становится совсем невыносимо, мы останавливаемся на перекуры. Телефон молчит. После звонка Питера он больше не набирает мне, и я надеюсь, что он жив. Я стою и курю, глядя на высящиеся здания одного из городков, которые нам предстоит ещё проехать, пока мы не доберёмся до конечной точки маршрута. — Никак не бросишь? — тихо спрашивает Сэм, становясь рядом. В его глазах меньше осуждения, чем в глазах его родного брата; он в принципе практически никогда не осуждает меня. И я благодарна ему за это. С Дином у нас отношения не то чтобы очень дружественные: у обоих в головах столько тараканов, что, взявшись за руки, они могут спокойно маршировать вокруг земного шара и обратно. Я качаю головой, глядя на оранжевый огонёк, тлеющий на конце сигареты. От него, извиваясь вверх, уходит струйка дыма — ветра сейчас практически нет. — Не хочу, наверное, — наконец отвечаю я ему. — Непривычно видеть тебя с прямыми волосами, — улыбается здоровяк, прислоняясь рядом поясницей к машине. Запах табака его не раздражает, как брата, и он может нормально со мной стоять, не занудствуя. Рядом с ним мне спокойно. — Знаешь, как говорят? — я хмыкнула, стряхивая пепел и снова затягиваясь. — Если девушка не изменила причёску, то её депрессия — всего лишь притворство. Сэм улыбается, хмыкает, смотрит себе под ноги. — Куда ушёл Дин? — спрашиваю я, чтобы разбавить разговор. — Сказал, что принесёт нам еды. — Сэм разворачивается ко мне и теперь смотрит мне в глаза. Я выкидываю докуренную сигарету и втираю её подошвой кроссовка в асфальт. — Может, ещё не поздно развернуться? — спрашивает он. Губы поджимаются, он сам становится как пружина, ожидая ответа и зная, что он мне не понравится. — Ты вытащил брата, ехал со мной в машине одиннадцать часов, чтобы задать мне этот вопрос? — в ответ интересуюсь я, глядя ему в глаза. Я знаю, почему он спрашивает. И я чувствую вину за это.Ноябрь, 2012 год
Хэмлок-Гроув, штат Пенсильвания
Оглядываясь назад, я как никогда понимаю, насколько искалеченным подростком я оказалась при живых и любящих родителях и неплохом, в общем-то, достатке в семье. Я знала тех, кто жил гораздо хуже — те же Руманчеки яркий тому пример. Мои дальнейшие поступки, мысли и желания, как правило, не вписывались в рамки поведения обычного подростка. В семнадцать нам положено влюбляться и путать физические порывы с порывами души, не деля «влюблённость» и «желание» на разные берега. Скорее всего, мне просто не стоило так рано читать Фрейда, Юнга и прочих серьёзных дяденек, которых от меня усердно прятали родители, говоря, что «ещё рано». А что может быть желаннее, чем то, что запретно? Я не понимала, о чём они пишут, ровно до момента, пока жизнь не столкнула меня с Романом. Ровно до того, как, отталкивая желание от себя, я стала задумываться о природе того, что ощущала. Ну и убийство меня тоже поменяло очень сильно. Наверное, настало время вспомнить, за что меня хотят наказать? Весна в Детройте меня всегда радовала. На улице подсыхали лужи, рядом шумели, проносясь по своим делам, машины, а я шла из школы, общаясь с Аннет и Дюпон Лерой — моими единственными подругами. Обе сестры: Аннет училась в моем классе, Дюпон же в следующем году поступала в университет, но, несмотря на свою «взрослость», общалась со мной очень хорошо и даже давала иногда поносить свои платья. На улице пахло всеми теми запахами города, которые неизменно сопровождают нагромождения бетонных блоков и носящегося железа: запах людей, жизни, техники, отходов, еды, мусора и ещё тонна различных нюансов, которые осаждали ежедневно мой нос. Но в тот день один запах перекрыл все остальные. Резкий, застоявшийся пот и тяжелый мускус — запах тестостерона и плохо контролируемого зверя. Шон О’Коннелл. Он возник на углу восемнадцатой улицы, прислонившись к обшарпанному капоту своего авто. Молодой, заносчивый, с ухмылкой, которая говорила: «Весь этот город — моя кормушка». Шон был из местных — член одной из тех стай, что держали пригороды Детройта в страхе. Неуправляемый и похотливый, он задирал меня уже не в первый раз. Для него я была «ничейной» волчицей на его территории, игрушкой, которую можно было безнаказанно ломать. Потому что таковы были правила. Альфы, омеги, вся херня. — Далеко собралась, Хоран? — его голос ударил в спину, заставив подруг вздрогнуть. Аннет и Дюпон не знали, кто он. Для них он был просто опасным парнем из плохого района. Но я видела больше. Я видела, как под его кожей перекатывается чужая ярость. Конфликт, который зрел неделями, вошел в терминальную стадию в ту самую секунду, когда его рука, пахнущая табаком, перехватила мой локоть. — Оставь их, Шон. Иди домой, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри меня начинает ворочаться тяжелое, глухое рычание. — Домой? — он притянул меня к себе, обдавая жарким, неприятным дыханием. — Я еще не закончил с тобой. Ты слишком долго задирала нос, пора бы тебе узнать свое место в стае. Что это значило? То, что он меня изнасилует. Это было нормально в его кругах. Без поправки на пол, на возраст. Чистое, унизительное доминирование животного. В его глазах на мгновение вспыхнуло золото — он намеренно провоцировал меня, уверенный в своем превосходстве. Шон считал, что я испугаюсь, что я подчинюсь его силе. Он не учел одного: инстинкт выживания у меня всегда был сильнее страха. Когда он толкнул меня вглубь подворотни, подальше от глаз испуганных сестер Лерой, и его пальцы грубо впились в мою шею, мир сузился до одной точки. Я не помню трансформации. Я помню только хруст костей и его внезапный, захлебывающийся крик, когда моя ладонь превратилась в орудие смерти. Я не хотела его убивать. Я просто хотела, чтобы он перестал меня трогать. Но Шон О’Коннелл больше не улыбался. Он лежал в грязной весенней луже, и его яркая куртка быстро темнела от крови, которая вытекала из разорванного горла. Он умер так же, как и жил — глупо, жестоко и шумно. Я стояла над ним, чувствуя на губах вкус меди и глядя на свои руки. Конечно же я сама рассказала о том, что сделала. Только это меня не спасет Осень в Хэмлок-Гроув для меня настала совершенно неожиданно. Со своими переживаниями я совершенно не заметила, как листья пожелтели и в основной своей массе покрыли землю. Именно сейчас моё отчаяние в связи со сложившейся с Романом ситуацией достигло своего апогея. Кажется, словно в голове визжит крещендо из паникующих голосов, требующих прекратить это, сбежать отсюда, начать наконец делать хоть что-то. Они сводят меня с ума. Роман сводит меня с ума. Теперь я думаю о нём непозволительно много, уже не отгоняя назойливые мысли. Сны приходят чаще, я практически каждую ночь просыпаюсь от тягучего ощущения внизу живота, зажимая руку между бёдер и не давая себе разрешения прийти к разрядке. Я более раздражительна и неосознанно почти отстранилась ото всех, хмуро реагируя на попытки Питера меня расшевелить. И однажды между нами происходит очередной разговор, стоит носу Питера поджить, а мне прийти в относительное спокойствие. — Ты долго будешь меня бесить? — обычно сдержанный цыган сейчас явно на взводе. — И что не так? — хмуро интересуюсь я, не глядя на него, а ища ответы на дне кружки с крепким кофе, который я пью с утра. — То, как ты на него смотришь. Расслабься уже и получай удовольствие. — Парень откидывается на спинку стула, и я наконец решаюсь поднять на него глаза. — От вас такие искры летят, что скоро что-то рискнёт загореться. Ну хочешь, я с мамой уеду к Дестини? Вы наконец поговорите. — Даже не думай! — я грохаю чашку об стол, расплескивая брызги на руку и на скатерть. — Вот вообще не смей так делать. Ясно? Я встаю, показывая, что считаю разговор завершённым. В школу мы едем раздельно, но смешок, донёсшийся мне в спину, заставляет меня напрячься. Начало ноября также ознаменовалось тем, что Кристина нашла второе тело. Им оказалась некая Лиза Уиллоби, которую я видела только мельком. Теперь уже информация просочилась в газеты. А поскольку от Лизы осталась только верхняя часть туловища, жители уже никак не могли обойти стороной это событие. Одна растерзанная девушка сошла бы за случайность, две растерзанные девушки тянули на серию. В связи с этим всем бедная Кристина даже попала на лечение, но мне её было не жаль. Я вообще никогда не жалела глупых девчонок. На перемене я вижу, как толпа детишек загнала Шелли в угол между шкафчиками. Я чувствую злость. Я в принципе терпеть не могла, когда кто-то вроде них, сытых и полноценных, издевался над теми, кто заведомо слабее. Я в пять шагов преодолеваю расстояние от туалета до них, разворачиваюсь и смело смотрю в глаза одному из заводил, который спрашивал у плачущей Шелли, какое на вкус человеческое мясо, пока я не вклинилась. Огромная девушка сидит на полу, и её плечи трясутся от слёз. — Что, яйца жмут настолько, что не знаешь уже, к кому пристать? — спрашиваю я, скрестив руки на груди. — О, цыганская подстилка! — гогочет парень, оборачиваясь на своих дружков. — Тут говорят, что твой Питер и есть чудовище, которое порвало двух девчонок. Я закипаю. — Следи за языком, сучёныш, — выплёвываю я, ткнув пальцем ему под ключицу, в мягкое местечко, удар по которому вызывает раздражение. — А не то что? — делает полшага ко мне этот петух. — Чувак, мы влипли, — говорит кто-то за его спиной, глядя в сторону. Я тоже перевожу туда взгляд и впервые в жизни при виде Романа испытываю облегчение. Он подходит к нам, руки в карманах, оглядывает всю картину и, убрав назад тёмные волосы, чуть не упавшие на высокий лоб, садится рядом с сестрой, обнимая её и тихонько приговаривая: — Шшшшшш... Затем его глаза снова поднимаются, и в них я ловлю отблеск изумрудного огонька, но в этот раз он направлен не на меня. — Поцелуй его сладенький ротик, — говорит парень, и такого жёсткого выражения лица я не видела у него ни разу. И надеюсь, что не увижу, потому что пробравший озноб лишний раз напоминает, кто сидит сейчас рядом со своей сестрой. Не то чтобы я это забыла, но контраст между Романом, похожим на мартовского кота, и Романом, ставшим опасным, настолько разителен, что я с трудом ловлю желание спрятаться. Тот, с кем я чуть не сцепилась, подходит как зомби к своему другу и, до того как до парня доходит, что сейчас будет, обхватывает его и пытается засосать. Ну и немедленно получает в ухо. Завязывается потасовка под смех окружающих дружков, нашедших новый повод для развлечения. — Спасибо, — говорит Годфри, внимательно глядя на меня. Шелли, стоящая рядом с ним, неловко улыбается сквозь призрак слёз. Её кожа немного отсвечивает, но, как я уже поняла, так с ней случается в минуты сильного волнения. — Ерунда, — бурчу я и поправляю лямку рюкзака, висящего за плечом. — Всего хорошего. На следующей перемене Питер предлагает мне раскурить косяк в уютном подвальчике и «перетереть» за смерть Лизы. Я соглашаюсь, потому что хочу услышать его мнение. Когда мы идём, совершенно неожиданно за нами увязывается Роман, что не вызывает у меня удовольствия, но в конце концов мы с Питером приходим к молчаливому соглашению: лучшей ситуации отвадить его просто нет. — Какие идеи насчёт гибели девчонки? — спрашивает Роман, размещаясь задом на лестнице в своих идеально отглаженных брендовых штанах. Даже я в плебейских джинсах не очень хочу садиться и просто стою ступенькой ниже, опираясь спиной о стену и ожидая своей очереди. Питер плюхается рядом с ним, раскуривает самокрутку и передаёт её соседу. — Да никаких идей, чувак, — говорит цыган, жадно глядя, как Годфри затягивается, втягивая и без того впалые щёки, отчего его скулы вырисовываются ещё отчётливей. Я чувствую желание провести по ним пальцем, ощущая твёрдость кости, прикрытой кожей. — Какие могут быть идеи, если и так всё понятно, — пожимаю я плечами, принимая косяк и глядя на Питера. — Это варгульф. — Варгульф? — переспрашивает Роман. Я затягиваюсь, чувствуя, что папиросная бумага слегка влажная после его губ, и, не удержавшись, делаю ещё одну маленькую затяжку, перед тем как передать косяк Питеру. Пока он принимает его у меня из пальцев, перед тем как я выпускаю сладковатый дым из лёгких, я украдкой провожу языком по губам в надежде хоть немного приблизиться к загадке: каков Годфри на вкус? Но желаемого не получаю и разочарованно выпускаю дым через нос. — Варгульф, — наконец отвечаю я. — Безумный волк. Обычно волки нападают, когда голодны или их спровоцировали, — это нормально. Варгульф — это волк, который сошёл с ума. — Как — сошёл с ума? — Роман снова принимает косяк, делает затяжку и тут же отдаёт мне. — Не ест то, что убивает, — говорю я и отдаю остатки Питеру, пропустив свою очередь. Парень добивает, и окурок улетает вниз. Сверху распахивается дверь, какая-то деваха с красным рюкзаком пробегает мимо нас, заставив вжаться в стены, и уходит в подвальное помещение. Кажется, там бассейн? — Ты уверена, что это именно оно? — спрашивает Роман. Питер кивает. Мы ощутили его отголоски ещё в первую луну, и в последнюю наткнулись на его запах. Это был просто запах... злобы. — Это кто-то, кого вы знаете? — не унимается Роман в своих исследованиях. Я отворачиваюсь, кладя руки на стену за спиной, не желая отвечать на этот вопрос. Я не знала того, кем пах варгульф. Мне этого достаточно. — Я никогда не знал никого другого, кроме Николая. Но это странный городок. Яйцами чую, — сказал Питер за меня. Роман кивает и смотрит на нас с каким-то неопределённым чувством во взгляде. — Теперь, я полагаю, мы найдём его, — говорит он. Мы с Питером переглядываемся, кажется, зеркально и впервые за долгое время единодушно вздергивая вверх брови. — Кого? — спрашиваю я, просто чтобы понять. — Варгульфа, — уточняет Роман. Я хмурюсь, не понимая, зачем ему это нужно: — Зачем? — Чтобы остановить его, — снова уточняет Роман. Мы дружно зафырчали, не в силах сдержать смех. — Не смейтесь надо мной, — возмутился Роман, имея в виду больше, чем произнёс. — Прости, — сказал Питер. Я же промолчала. — Он разорвал девчонку пополам! — горячо сказал Роман. Мы молчали. — Вы когда-нибудь слышали об Ордене Дракона? Я потёрла переносицу, ожидая продолжения. Роман начал меня удивлять. Действительно начал. — Это была группа рыцарей-крестоносцев. Мама рассказывала нам истории о них, — продолжает парень, глядя вперёд, где лестница заканчивается. — Я... я всегда хотел быть воином, — признаётся Роман. Я смотрю на него и чувствую первые зачатки симпатии с лёгкой примесью жалости. Он очень хотел дружить и отчего-то думал, что мы как никто подходим для этого. Было бы у него наше чутьё, парень бы понял, что сейчас это немного невзаимно. У Питера, несмотря на широко раскрытую душу, была зона комфорта, за которую он не готов был пускать Романа. Я — иное дело, я с ним жила. А вот навязчивая откровенность упыря, больше уместная через тройку месяцев за бутылкой пива, им оценена не была. Я как девушка больше могла оценить его стремление раскрыться, но не хотела, чтобы Годфри лез туда, где его быть не должно. Например, в тонкие материи внутривидовых отношений оборотней. Роман продолжил откровения: — Иногда я вижу вещи. Я вижу эти... тени, и не всегда знаю, реальны они или нет. — Роман, — произнес Питер, — может быть, тебе стоит поговорить об этом с психологом? Я хмуро посмотрела на оборотня, считая, что можно было быть не таким грубым. — Что? — Роман выскользнул из отрешённой откровенности и посмотрел на встающего со ступеней цыгана. Но Питер уже поднялся. — Ты идёшь? — спрашивает он, засовывая руки в карманы. Я бросаю мимолётный взгляд на Романа, вижу, как почти паника проступает на тонком лице, и, чувствуя первые позывы угрызений совести, ухожу за Руманчеком. — Вы вот так просто меня кидаете? — спрашивает он вслед. Мы не отвечаем. — Думаю, нужно было дать ему шанс, — говорю я. Вижу выражение лица Питера, идущего вровень со мной по лесной дороге, и даже почти спотыкаюсь. — Что? — интересуюсь я. — Мне просто странно, что это говоришь именно ты, — говорит Питер, окидывая меня изучающим взглядом. — Я не понимаю причин перемен в отношении к упырю. Я пожимаю плечами. Мы остановились, и сейчас деревья шелестят вокруг, словно не желая вмешиваться в наш разговор. — Мне, наверное, жаль его, — отвечаю я, разгребая носком ботинка влажную листву под ногами. — Странно, что ты не чувствуешь этого. Ты, типа как... отщепенец без друзей, должен понимать человека, у которого их никогда не было. Питер дёрнул головой, хмуро глядя на меня. — Ты нихрена не понимаешь, Астор, — сказал он. — Я просто самодостаточен в своём одиночестве и именно по этой причине не понимаю, почему должен благосклонно принимать откровения человека, который мне абсолютно не знаком. — Тут дело даже не в этом, — помотала я головой. — Можно было ему объяснить, почему он не будет разбираться с варгульфом... — Он не поймёт, — отбрил Питер. — Он хочет быть полезным, и я не желаю, чтобы на меня проецировали это дерьмо. Никакого Ордена Дракона не будет, Астор. Я сдалась. Вечером я молча взяла куртку и, махнув Линде и Питеру, решила вылезти в город. В этот раз мне повезло с машиной. Я успела пройти с полмили, когда рядом остановилась попутка. За рулём я увидела парня, с которым мы учились на одном потоке, кажется, его звали Тайлер. Милый кудрявый мальчик с чистой кожей, светлыми глазами и русыми волосами. Вроде, по слухам, которые иногда доходили до моих острых ушек, у него была симпатия с Кристиной Вендалл, а ещё он был бывшим парнем кузины Романа — Литы. — Подбросить? — Он смотрел на меня из своей машины, и я не чувствовала от него никакой угрозы или неприязни. Искреннее желание помочь и крупинка любопытства. Я искренне и открыто улыбнулась: — Я не против. До города добросишь? Тайлер кивнул. Я обошла машину и села рядом с ним со стороны пассажира. — Слушаешь рок? — спросил он, оглядывая мою мотоциклетную куртку. Я покачала головой, пристёгиваясь: — Нет, в Детройте остался байк. Возможно, заберу его после выпускного. — Круто, — улыбнулся Тайлер. — У нас тут девчонки не ездят на байках. Будешь первая. Я хмыкнула: — С чего-то нужно начинать. — А тебе куда именно в город? По магазинам пройтись? Я почти закатила глаза. Ну почему, если я девчонка, то сразу по магазинам? Смешной. — В бар, — коротко ответила я. — Возле заправки. — Ты работаешь там? — Тайлер вёл машину аккуратно, глядя больше за дорогой, чем на меня. Наверное, получил права не так давно. — Нет, — пожала я плечами. — Просто хочу отдохнуть. — Там не наливают школьникам. — Тайлер нахмурился и бросил на меня взгляд. Я снова пожала плечами: — Не важно. Мы замолчали. — У тебя необычные глаза, — наконец говорит парень. Я вздергиваю брови и прислушиваюсь к нему. Нет, не «подкатывает». Просто действительно никогда не видел таких глаз. У него есть некое тёплое чувство внутри, но не ко мне. Ко мне он относится ровно, с той долей эмоций, присущей старожилам города к новым людям. Просто любопытно. — Чудеса генов, — отвечаю я. — Мои родители из Ирландии, оба такие же. — Я решаю пустить немного откровенности в разговор. Парень добрый, и закрываться я смысла не вижу. — Они похожи друг на друга как брат и сестра, но я-то знаю, что это не так. У нас дома даже лежит тест ДНК, отрицающий их родство. Одно время нами интересовались службы... — Я покачала головой. Тайлер хмыкает: — Столько ещё странного вокруг, — задумчиво говорит он, и мы погружаемся в комфортную тишину. Парень высаживает меня у бара, в котором я уже однажды была тогда, в августе. Я решила пойти в то же заведение, чтобы не искать что-то иное. Я машу парню и открываю дверь. Сегодня тут немного человек. Я окидываю пространство, просто чтобы убедиться, что там никого из преподавателей, и взгляд останавливается на знакомой спине, сидящей за барной стойкой. Чудеса провидения. Роман Годфри сегодня тоже тут. Я подхожу к стойке. Сегодня там другой бармен — пожилой негр, который отрывает хмурый взгляд от элитного посетителя его забегаловки и смотрит на меня. — Что вам, юная леди? Работы пока нет. — Односолодовый, — коротко говорю я, выкладывая на стол удостоверение. Мужчина поднимает брови, берёт карточку, пробегает по ней глазами и, возвращая обратно документ, смотрит на меня. — Вы не выглядите на свой возраст, — говорит он. — Можете проверить. Это не подделка, — спокойно сказала я. Роман наконец перевёл на меня взгляд. Он не был пьян ещё, но шёл к этому. — Я думал, мне показалось, — ответил он холодно. — Чем обязаны? Я закатила глаза. Тон обиженной девчонки сразу снял сто очков к моему и без того невысокому мнению о Романе. — Не проецируй на меня обиды, — ответила я, подтягивая к себе свой стакан. — Я не одобряю Питера. — Но ведь ушла с ним. — Роман повернулся ко мне всем телом. Как его длинные ноги уместились под барной стойкой — осталось для меня загадкой. — То, что я ушла с ним, значит лишь то, что мы живём в одном доме, — парировала я. — Ты просто не понимаешь, во что хочешь ввязаться. Роман сузил свои зелёные глаза, глядя на меня, и я чувствовала себя неуютно под этим взглядом. Ещё этот вездесущий лакричный аромат, оседающий сейчас на языке. Чтобы сбить восприятие, я делаю глоток мерзкого виски и с облегчением чувствую, как он забивает мои вкусовые рецепторы. — Вы даже не удосужились мне ничего объяснить, — процедил он. — Просто взяли и свалили, выставив меня ненормальным. — Ты и есть ненормальный, — парирую я, глядя на батарею бутылок впереди. — Рыцарь барного столика, который считает, что бороться с ветряными мельницами — дохера благородно. Злость приходит ко мне тёплой волной, окатывая меня и заставляя волоски на шее встать дыбом, а тело покрыться мурашками. У злости Романа мятный привкус, и он нравится мне больше, чем сладкая, душная, лакричная тьма. — Ничего ты не знаешь, — цедит он, оказываясь слишком близко, нарушая границы моего личного пространства, за которые я не планировала его пускать, обдавая меня дыханием с примесью алкоголя и табака. Я морщусь и делаю новый глоток. — Я знаю больше, чем ты. — Я поворачиваюсь к нему и смотрю в глаза. — И знаю, что тебе стоит держаться подальше от дерьма, к которому ты не имеешь никакого отношения. — Это мой город! — рявкает парень, хлопая по столу. Люди начинают оглядываться. Я прикрываю глаза. Господи Иисусе, как можно быть таким тупым? Дверь снова распахивается, и я примерзаю к месту, даже не повернувшись, зная, кто нас посетил. Если тьма Романа пахнет фактически как конфеты, то тьма его матери облепляет меня ароматом гудрона, мазута, крови и боли, замешанной на практически двухвековой жизни. Это настолько безумный аромат, в который вплетаются ноты её дорогих духов, что у меня кружится голова и хочется бежать отсюда, не разбирая дороги. Но я сижу на месте и в два глотка допиваю содержимое стакана. — Роман, пойдём домой, — тихий властный голос раздаётся над моим плечом. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на ту, что чуть не заставила меня бежать, трусливо поджав хвост. Оливия сногсшибательно великолепна. Она стоит тут, в грязном дешёвом баре на отшибе Хэмлок-Гроув, в своём белом дизайнерском костюме с золотыми нитями. Даже пыль в свете солнца словно огибала её, стараясь не осквернить. У Оливии длинные чёрные блестящие волосы, аристократичное лицо, миндалевидные глаза и сложение женщины, которая не пренебрегает диетами и спортом. Хотя, возможно, у неё просто удачный метаболизм. Она оглядывает меня сначала с плохо скрываемым презрением, а затем с нотой удивления во взгляде, которое не получилось сразу скрыть. Я не хочу играть с ней в гляделки. Роман подчиняется ей, не глядя на меня. Я с долей сожаления чувствую, что мне не получилось уменьшить его обиду. Было бы у нас больше времени... В дальнейшем я долго буду удивляться, откуда во мне появилась эта смелость. Откуда у меня вообще появилась мысль, что я хочу ему помочь. Анализируя потом, много позже, свои ощущения, я с уверенностью могу сказать только одно: я не хотела тогда, чтобы Роман стал хоть немного похож на свою мать с этим шлейфом безумия. — Постой! — говорю я ему в спину достаточно громко, чтобы быть услышанной, но не кричать. Я кидаю на стойку купюру и, забрав удостоверение, выхожу, видя, как оба Годфри повернулись с одинаковым удивлением. — Простите, — сбивчиво говорю я Оливии, глядя в глаза, что стоит мне определённых титанических усилий. — Мы с Романом учимся вместе, я хочу кое-что сказать ему. Наедине. — Вы можете поговорить в школе, — властно отвечает мне женщина. Взгляд снова светится презрением. — Мама, подожди меня в машине. — Роман не просит, а приказывает. Оливия проявляет мудрость и не выясняет отношения при мне. Она меряет нас презрительным взглядом и уходит к огромному дорогущему внедорожнику. — Роман, — я впервые называю его по имени, при этом ещё глядя в глаза. — Не стоит принимать всё близко к сердцу. Я не могу тебе сейчас объяснить всего, слишком мало времени для этого. Но мы обязательно тебе всё расскажем. — Я почти уверена, подключая к этому «мы» Питера. Роман молчит, глядя на меня немного свысока, но я надеюсь, что всё дело в том, что он на целый фут выше меня. Руки лежат в карманах, распахивая полы пальто. Я — противоположность его раскованности и открытости. Скрещённые руки на груди и внутреннее ожидание плевка. Я не жду ничего хорошего от человека, стоящего выше меня на социальной лестнице. Роман убирает падающие назад волосы и наконец прерывает молчание: — Удивлён, — говорит он, — что ты, относящаяся ко мне с презрением, сейчас стоишь и пытаешься оправдать вас обоих. А не этот мохнатый хиппи. Я хмыкаю, чувствуя, что Годфри не до конца, но в глубине души немного прощает хотя бы меня. Смотрю под ноги. — Не расслабляйся, Годфри, — говорю я. — Я по-прежнему не в восторге от тебя, но окситоцин не даёт мне послать в жопу всю эту ситуацию. До встречи в школе. — Я разворачиваюсь и, положив руки в карманы куртки, собираюсь уйти. — Может, тебя подбросить? — спрашивает Роман мне в спину. Я поворачиваю голову, глядя на него только краем глаза. Сегодня упыря было слишком много в моей жизни, и я совершенно не хочу делить жизненное пространство с инфернальным существом, которое сейчас ждёт в машине и барабанит наманикюренными пальцами по рулю, чувствуя, как раздражение от ожидания (от того, что сын напился в какой-то дыре и ей пришлось за ним опять ехать) перетекает в злобу. — Я по-прежнему не сажусь в машину к незнакомцам, — с лёгкой улыбкой говорю я и ухожу. Обратно домой я иду пешком по обочине дороги. Внутри меня зреет что-то, о чём я буду жалеть, — уже знаю. Но некоторые эмоции выше нас. Дома я вижу Питера, который сидит за столом в одиночестве в обществе бутылки пива. Его лицо напряжено. — Что-то случилось? — спросила я, небрежно бросая куртку на лавку у двери. Питер поднимает голову и кивает. — Тут, пока ты развлекалась, к нам заглянула одна интересная особа, — говорит он. — Из Службы охраны природы и рыболовства, ведущая допрос не хуже федерального агента. Не думаю, что ей это нужно для выяснения у браконьеров, почему они браконьеры. Я села напротив, озабоченно глядя на цыгана: — И? — Они заехали вместе с шерифом. — Питер откинулся на спинку стула, правая рука барабанила пальцами по столешнице, издавая мягкий звук и выдавая его нервозность. — И её интересовала моя повышенная волосатость. Я готов отдать свой месячный запас пива, что дамочка приехала сюда не для отлова бешеного животного в широком смысле слова. Я потёрла глаза пальцами, чувствуя, как липкой волной накатывает ужас. — Мы должны сами поймать варгульфа до того, как она до него доберётся, — наконец сказал Питер. — И я готов пересмотреть полезность Романа. Лишняя голова нам не помешает. А ещё она наверняка к нему пойдёт, и лучше бы он не трепался. — Почему ты поменял своё решение? — спросила я. — Потому что Николай убивал, — просто ответил мне Питер, отхлебывая пива из бутылки. — И она найдёт его, если копнёт глубже. Мы подходим следующим утром к особняку на холме. Я чувствую нервное возбуждение от предстоящего разговора. Питер нажимает на звонок, и внутри раздаётся гулкий звук, усиленный эхом. Стоять нам недолго — дверь открывается, и меня снова накрывает ароматом первозданной тьмы и ещё презрением. — Что вам нужно? — спрашивает Оливия, кривя безупречно накрашенные губы. — Мы учимся с Романом в одном классе. Я пришёл по поводу задания по астрономии, — безупречно выдаёт легенду Питер, абсолютно не переживая от того, как к нему относятся. В отличие от меня, он давно уже к этому привык. — Ждите тут, — холодно говорит она, но из-за спины раздаётся голос Романа: — Пусть заходят. Оливия открывает дверь шире, и я вижу Романа, который стоит позади неё в отдалении, плечом опираясь на дверной косяк. Он небрежно хорош и явно недавно вышел из душа. От него пахнет кокаином и водой. Роман одет в белую хлопчатобумажную майку, которая позволяет мне оценить мышцы на руках. Волосы привычно зачёсаны назад, брюки свободно сидят на бёдрах. Мы ступаем внутрь на мраморный пол. Дом потрясает своим кичливым, на мой взгляд, богатством. Я стараюсь не пялиться по сторонам, пока мы идём следом за Годфри и попадаем в бильярдную размером с два трейлера Руманчеков. Мы садимся на широкий подоконник, а Роман занимает позицию напротив, скрестив руки на груди. Обида его направлена в основном на Питера, меня он смутно рад видеть. — Итак? — начал Роман с холодной, отчужденной удовлетворенностью презрительной женщины, под чей кров вы снова приползли. Он зол на Питера, я вчера в баре успела немного реабилитироваться в его глазах. — Началось, — сказал Питер. Он описал Роману вчерашних визитеров. Роман оценил историю с уклончивым выражением: — И что? Девчонка Вендаллов полностью сошла с ума. Они не могут воспринимать её всерьёз. — Всё не так просто, — ответил Питер. — Эта женщина — она говорила так, словно ненавидит мексиканские фейерверки. Роман кивнул; все обиды, что он мог чувствовать от нашей вчерашней ссоры, пропали под гнётом этой интриги. — Кто она? — спросил он. Я сижу на подоконнике, позволяя разговаривать парням, сама разглядывая обстановку комнаты. — Она ищейка, — сказал Питер. Роман пожал плечами. Он оскорблён немного недоверием Питера, но тщательно это скрывает. Ох, знал бы он, что в комнате есть человек, который читает его как открытую книгу. За этим я сюда отчасти и пошла. Я даже знаю, что по какой-то неведомой мне причине он уже давно не трахался и не слишком этим доволен тоже. — Единственные люди, действительно знающие, кто вы, — ваши родители и я, — произнес Роман оборонительно. — А я умею молчать. — Я здесь не поэтому, — произнес Питер, соврав: одной из причин нашего визита было убедить упыря не раскрывать свой рот. — И чего ты боишься, что она раскопает? — Роман критичен. — Николая, — сказал цыган. Это было предельно честно. — Он всё ещё жив? — Нет. Но если она копнёт поглубже, она узнает. Роман взглянул на него. — Николай был убийцей. — Вот откуда это, — сказал Питер. Он указал на свои ребра с татуировкой «Г» на них. — Это значит гаджо. Изгой. Николай был изгоем всему миру, а я был с Николаем. — Как он попал сюда? — спросил Роман. — Просто прибыл, — пожал плечами Питер, обозначая, что разговор на тему его предка может быть окончен. — Как думаешь, кто такая Шассо на самом деле? — спросил Роман. — Уж точно не второе ухо на моем члене, — сказал Питер. — Единственное, что меня волнует, — не оказаться в клетке. Роман, помолчав: — И что теперь? — Сделаем, как ты и сказал, — ответил Питер. — Найдём варгульфа. И остановим его. Роман посмотрел на нас, выгибая бровь: — Как? — Интересуется он, ему действительно любопытно. — Если есть время до следующего полнолуния, поможем ему, — сказал Питер. — Возможно, он даже не знает, что делает. — А если нет? — Я убью его. — Ты сможешь? — Я сделаю то, что необходимо, — ответил Питер, достаточно неуверенный в своих силах, чтобы я нахмурилась, но не прокомментировала это. — Так, если мы собираемся сделать это, — сказал Роман, подчёркивая слова, пытаясь избавиться от любого сомнительного впечатления в своём голосе, — с чего начнём? — Лиза Уиллоби, — ответил Питер. — Похоже, там тупик, — вставил Роман. — То, что от неё осталось, — произнес Питер. — Нужно найти, где её похоронили. — Зачем? — Мы её выкопаем. От Романа донеслось ощущение радостного возбуждения. Я дёрнула бровями, но тут же вернула их на место. Кто-то просто засиделся дома. — Мы не будем называть себя Орденом Дракона, — добавил Питер. — Ты... знаешь, какой он? — поинтересовался Роман, запинаясь. — Вкус страха? Питер не знал, что ему больше не по душе: идея формулирования стоящего ответа на этот вопрос или то, что он был задан. Поэтому он избрал стратегию, используемую им в делах с противоположным полом: ответить естественно, словно ведётся абсолютно другой разговор. — Бродяга, шатающийся по Килдерри-парк, — сказал Питер. — Мы также можем попытаться поговорить с ним — кто знает, может, он что-то видел. Роман молчал. — Какой бродяга? — спросил он. У меня был тот же вопрос, но я считала, что вправе задать его чуть позже. — У него бельмо на глазу, — ответил Питер. — И кажется, он знает больше, чем мы. — Кажется, именно его мы с Литой сбили после Хэллоуина, — задумчиво сказал Роман, погружаясь в себя. — Думаю, стоит посвятить её в наши грязные секретики. — Роман отстранился наконец от стола, к которому, кажется, прилип на время беседы. — Этот бродяга сейчас в клинике, где работает мой дядя, отец Литы. Она сможет накопать хоть что-то. Мы закончили разговор, и Роман вызвался проводить нас до дверей. Его матушки нигде не было видно, но я чувствовала, что она тут. Питер вышел на улицу, я следом. — До встречи, — сказал Роман, глядя при этом на меня. Я принюхалась и к своей досаде почувствовала волну желания и острого любопытства.МИСТИЧЕСКОЕ СОЗДАНИЕ: АДСКИЙ ПЕС?
Тодд Палермо, «Easter Valley Bugle»
В настоящее время неидентифицированный хищник, ответственный за смертельное нападение на Брук Блюбелл и Лизу Уиллоуби в Хэмлок-Гроув, был описан очевидцами как «громадная черная собака ростом с человека, три сотни фунтов как минимум, со сверкающими желтыми глазами». Фрэнсис Пульман, 53 года, пациент Института для душевнобольных, заявил вчера ночью, что видел первое нападение. Пульман — бездомный ветеран армии США. Он говорит, что спал в Килдерри-парке ночью 30 сентября, когда его разбудил крик. Жертва, Брук Блюбелл, выбежала из леса, преследуемая «адским псом». «У нее было преимущество в десять-пятнадцать шагов, но как только они выбежали на открытое пространство, он набросился на нее. Я видел раньше, как собаки охотятся за кроликами, и это было совсем иначе. Это не было естественно». Пульман, который поступил в институт на прошлой неделе в высоковозбужденном состоянии, извинился, что не сказал ничего ранее, поскольку это было глубоко травмирующим опытом для него. Когда мы попросили комментарий, доктор Норман Годфри, заведующий психиатрией в институте, отказался говорить насчет Пульмана, сославшись на врачебную тайну. «Все, что я могу сказать: все родители должны признать — это чрезвычайное положение, — сказал он. — Если вы не уверены в местонахождении вашего ребенка, это неприемлемо». Шериф Томас Сворн, однако, предупредил не доверять безоговорочно рассказам Пульмана. «Мы склонны учитывать возможность, что мистер Пульман был свидетелем трагедии, и благодарны ему за любой свет, который он может на нее пролить, — сказал он в официальном пресс-релизе. — Но исходя из экспертной оценки, к которой мы прибегнули в этом деле: хотя оставленные раны определенно соответствуют большому животному, просто не существует такого вида собачьих на планете, который он описал, и уж тем более — не оставляющего никаких следов». Шериф Сворн подчеркнул, что была ночь, а у Пульмана есть пристрастие к наркотическим веществам, и добавил: «Иногда разум играет с нами. Я просто не хочу начала паники. Найти эту штуку — наша работа, и как отец двух девочек я обещаю вам: мы найдем ее. Скоро». До тех пор он рекомендует жителям продолжать принимать меры предосторожности, «но против типичного большого животного, а не какого-то призрачного пса. Эти зубы довольно реальны». Я стояла рядом с балюстрадой, глядя, как Питер жонглирует перед Шелли цветными шариками, непонятно зачем рисуясь перед огромной и добродушной девушкой, когда к нам подошли Роман и Лита. Кузина Годфри стояла рядом с ним, вцепившись бледными пальцами в лямки школьного рюкзака. За прошедшее время её положение ещё больше бросалось в глаза. Она нервно улыбнулась мне и упёрла взгляд в рисующегося Питера. Она не одобряла его, хоть и находила болезненно интересным. Почти как я Романа. — Есть еще фокусы? — спросил Роман с легким раздражением. Он считал, что имеет право вето на непонятные действия для привлечения внимания, и конкуренты в этой стезе ему были не нужны. — Не те, что подходят для присутствующих дам, — ответил Питер, выгнув бровь в сторону Шелли. Она с ликованием спрятала лицо за руками. — Тогда пойдем, — хмыкнул Роман и повел нашу компанию к машине матери, которую я видела некоторое время назад. Кабриолет не вместил бы всю нашу разношерстную компанию. Утром он поругался с матерью, и я чуяла отголоски раздражения, плескавшегося на дне его души. Перед тем как сесть во внедорожник, я потопталась рядом, ощущая досаду. Мне придется пойти против своих принципов, которых, как я считала, нужно было придерживаться: чем дольше, тем лучше. Что будет дальше? Я войду в его спальню? Роман галантно открыл дверь со стороны пассажирского сиденья — ту, сев в которую, я окажусь слишком близко к водителю, то есть к нему. — Никто не будет против разместиться позади, с Шелли? — спросил он громко у окружающих, перекрывая мне пути назад, потому что противников не оказалось, а Питер был бы больше рад ехать рядом с огромной девчонкой, чем с упырем. Я бы тоже. Но вместо этого я окинула его хмурым взглядом и села в дорогой кожаный салон, который насквозь пропах семейством Годфри, а в частности его матерью, которая чаще сына пользовалась этим автомобилем. Роман закрыл дверь, обошел машину и сел рядом со мной. Я чувствовала его скрытое довольство от ловко провернутой аферы, и легкая улыбка крылась в уголках чувственного рта, что жутко меня бесило. — Лита, ты не окажешь нам услугу? — сказал Роман, когда машина тронулась с места, а я отвернулась от него к окну, надеясь, что так я буду дальше от его запаха. Не вышло. Он забивал мне ноздри и катался на языке, вызывая у меня острое возбуждение, которое вспыхивало только при приближении полной луны. Значит, все было куда хуже, чем я думала. — Роман Годфри, только не говори, что у тебя есть скрытые мотивы, — ответила Лита позади меня. Вот кому еще было жутко дискомфортно, только от тесного соседства с Питером. — Помнишь того парня, которого мы чуть не сбили? Того, что видел Брук Блюбелл? — Да, — сказала она с подозрением. — Поговори с отцом. Вдруг сумеешь узнать о нем больше. Нечто, о чем не говорилось в газетах. — Что вы трое задумали? — спросила она, без всякого сомнения записывая меня в этот маргинальный кружок по жутким интересам. — То, что нам очень нужно, — уклончиво сказал Роман. — Мы хотим поймать адского пса, — вставил Питер. Роман посмотрел на него в зеркало. Питер пожал плечами. Открытое заявление об их миссии, конечно, сделало ее менее зажигательной, чем очевидный тон заговора. — Вы не посмеете, — сказала Лита с сомнением в голосе. Кажется, она сама была не до конца уверена, на что способен ее скучающий брат на пару с изначально, априори маргинальным цыганом. — Нам кажется, у нас есть смягчающие обстоятельства, — сказал Роман. — Адский пес — настоящий человек. — Ты что, пьяный? — спросила Лита. Я тихо фыркнула и тут же пожалела, награжденная тяжелым взглядом глубоко посаженных глаз. — Лита, этот парень причиняет вред людям, — ответил Роман. — А: это не человек, это зверь; Б: скажем, у вас есть достаточно хорошая причина считать, что это человек, но вы же не думаете, что справитесь лучше, чем специально обученные профессионалы, выслеживающие его? И В: помимо А и Б, что, как вы думаете, душевнобольной пациент может вам рассказать? — поинтересовалась Лита. Роман молчал. — Это значит «да»? — уточнил он. — Г, — продолжила она, — допустим, это человек, и вы его нашли. Что вы будете с ним делать? — А как ты думаешь, дорогая? — спросил Роман. — Избавимся от него. — Думаешь, из этого выйдет что-то хорошее? — Нет, — честно сказал он. В салоне повисло молчание, но я чуяла, что Лита сдалась. Почти. Роман довез нас до дома. Питер вышел из машины и открыл мне дверь, я вылезла из салона с явным облегчением, чувствуя свежий осенний воздух. Роман вышел следом. — Питер, иди, — с нажимом попросил он. Брови оборотня взлетели под кудрявые волосы, но с легкой саркастичной улыбкой он развернулся и, помахав оставшимся в машине девушкам, пошел по лестнице вниз, к трейлеру. Я скрестила руки на груди, занимая оборонительную позицию. — Что ты хочешь, Роман? — спросила я, второй раз называя его по имени. Он сунул руки в карманы и прислонился плечом к двери машины, глядя на меня тяжелым взглядом. Внутри него зрела некая решимость, и мне стало любопытно, что упырь задумал. — Я хочу заехать за тобой через час, — ответил он, и мое сердце рухнуло в пятки, — и поговорить. — О чем таком ты хочешь со мной поговорить, чего нельзя сделать сейчас? — спросила я с агрессией. — Роман, я не хо... — Просто поговорим, — перебил меня парень, глядя на меня спокойно и уверенно, и я сдалась. — Черт с тобой, Годфри. — Я отошла к лестнице. — Даже не думай опоздать. Роман выдал самодовольную улыбочку, и я ушла, кляня себя на чем свет стоит. Он приехал обратно через пятьдесят минут, проявляя чудеса пунктуальности — и к моей досаде. Снова на этой огромной машине. Я села внутрь, не дожидаясь, когда он выйдет и откроет мне дверь, желая без всех этих расшаркиваний узнать поскорее причину для разговора и уйти уже домой. Участвовать в ночной вылазке на кладбище я не собиралась абсолютно, я буду там лишней. Роман кивнул и двинулся с места. Какое-то время мы ехали в полной тишине, от которой моя нервозность росла. — Астор, — наконец сказал он, — в чем дело? — О чем ты? — спросила я, глядя на деревья, бегущие нам навстречу. — О твоем ко мне отношении. — Роман внешне был расслаблен, но внутри бушевала буря непонятного пока происхождения. Я нахмурилась. — Что с ним не так? — Я тебе противен? — Он бросил на меня взгляд, полный любопытства. Я молчала, не зная, что ответить. Противен? Ну, как раньше — уже вряд ли. Но мне не нравилось то, какие чувства он во мне вызывал. А уж сейчас, находясь с ним один на один в машине, окруженная его запахом, который в замкнутом пространстве достиг своей предельной концентрации, я хотела одновременно и закрыть этот вопрос, и оказаться как можно дальше. Он дал мне время на ответ, проявив поразительную прозорливость. — Нет, — наконец ответила я, — не противен. — Тогда в чем дело? — Мы остановились на светофоре, и он уже пристальнее смотрел мне в профиль. Я не хотела отвечать на его взгляд. — О чем ты? — Господи, я не хочу этого разговора, пусть думает, что я тупая. Роман молчал. Мы молчали оба ровно до того момента, пока машина не свернула в лес и я не выдала нервное: — Ты решил меня убить, если все пойдет не так? Он посмотрел на меня, не понимая: я серьезно сейчас говорю или прикалываюсь. Стало стыдно. — Нет, просто хочу побыть с тобой там, где нам не помешают говорить, — наконец ответил он. Мы вырулили на полянку с видом на местную речку, и машина затихла, заглушенная. Ох, это был дикий коктейль из ощущений нервозности и возбуждения. Голова почти не соображала, и я хотела, чтобы это все закончилось как можно быстрее. — Астор. — Он повернулся ко мне корпусом, положив руку на сиденье за моей макушкой. Я старалась вернуть себе самообладание, чувствуя себя натянутой струной. — Ты меня интересуешь. — Он подобрал, наверное, самое корректное слово к своим ощущениям. — Я хочу, чтобы мы с тобой общались как взрослые люди. — Тебе нравятся все, у кого есть вагина, — резко сказала я, наконец поворачиваясь к нему. — Я не хочу быть еще одной дыркой в твоей богатой коллекции. Вот и все мое к тебе отношение. Если бы не еще что-то... но я умолчу. Лицо Романа стало жестким, мой удар попал в больное место. — Ты даже не даешь мне ни единого шанса доказать, что ты не будешь одной из... — Кажется, я тебе предельно честно доказываю именно это, — пожала я плечами. Мы сидели, глядя друг на друга. Он смотрел на меня изучающе, с упорством во взгляде. И в какой-то момент его лицо стало приближаться к моему. Кровь бросилась мне в голову, когда я осознала, что, похоже, меня сейчас попытаются поцеловать, вопреки всему сказанному. Сердце сорвалось в тахикардию, метаясь в груди как припадочное. Наверное, так чувствует себя кролик перед удавом. Я не знаю, какое еще можно найти оправдание себе даже спустя время, проматывая раз за разом эту сцену. Как бы ни шло время, какие бы события ни происходили, наш первый поцелуй я понесу потом сквозь года, хоть я и не знаю этого еще. Едкие губы Романа оставили на мне след, который не смывался ничем. Его губы коснулись моих, его лицо из-за того, что было слишком близко, расплывалось, и лакричный запах заполнил меня полностью — я не могла его не вдыхать. Я даже приоткрыла рот навстречу его языку и просто узнавала: такой же он сладкий на вкус, как на запах? О, ответ на этот вопрос не разочаровал меня. Целоваться с упырем было безумием на грани фантастики и приличий. Давая впоследствии себе тысячи оправданий, я считала, что старт всему дала именно запретность происходящего. Вопиющая запретность. Я лижусь с упырем. Его язык, переплетаясь с моим, пару раз скользнул по небу. Его губы были чертовски мягкими и вкусными, вызывая желание куснуть, втянуть в рот, распробовать хорошенько. Я глухо застонала, чувствуя голод иного толка, который было не удовлетворить сочным бургером. Этот голод утолялся чем-то более существенным, твердым, но тоже — внутрь. Горячие пальцы на коже моего живота отрезвили меня лучше всякой оплеухи. Я разорвала поцелуй, чувствуя ужас от всего, чем мы занимались сейчас и могли бы заняться дальше, невзирая на тесноту машины. Роман смотрел на меня с хмурым недоумением в затуманенных зеленых глазах. — В чем... Я наконец нащупала ручку позади себя и вывалилась из машины. Судорожно втягивая в себя воздух без примеси упыря и судорожно перебирая руками и ногами, рванула к озеру, подальше от него. Машина позади раздраженно гуднула: видимо, Роман ударил по рулю и задел клаксон. Я села на берегу и, дрожа от бьющей нервной дрожи и возбуждения, зачерпнула ледяной ноябрьской воды с пленкой химических отходов на ней, которые ничуть меня не отпугнули. Волчица внутри бесновалась и рвалась наружу, обратно. Ей понравилось, суке блудливой. Я прижала руку к животу, стараясь усмирить ее, шепча как молитву лишь одно слово: «Успокойся». Я услышала его приближение по шелесту подошв о землю. — Не приближайся! — прорычала я, не оборачиваясь. Он замер. Я сидела, стараясь прийти в себя, но не получалось. Между ног ныло, настойчиво требуя внимания. Точно блудливая сучка перед течкой. Я наконец встала. Вокруг было обжигающе холодно, как перед оборотом. Словно внутри меня предупреждали: «Я сделаю это, если ты не вернешься и не закончишь начатое». Я обернулась, глядя на Романа, стоящего на расстоянии двух метров от меня. Пальто было распахнуто, руки в карманах. Хмурый и непонимающий взгляд. — Почему ты сбежала? Я так плохо целуюсь? — спросил он с кривой усмешкой. Я изучала его с макушки до пят и боролась с решением, которое было принято уже давно. В самый первый день, когда я почуяла его. Я не знаю, что за механизм управлял моим телом. Я ненавидела природу того, кто стоял напротив и ждал ответа на идиотский вопрос — обманчиво расслабленный, с волосами, зачесанными назад, и скулами, которые хочется трогать. Но я хотела его даже вне полнолуния так, что сводило все тело. — Все сложнее, — мой голос прозвучал хриплым карканьем в тишине, нарушаемой только ленивым плеском воды о берег. — Я думала, что мое желание — это вина полной луны, но я никогда не была с тобой настолько близка вне ее. Там механизм похоти работает вне зависимости от расстояния. А сейчас я не понимаю. — Значит, ты меня хочешь? — низко спросил Роман, делая первый шаг вперед. Я сделала шажок назад, готовая броситься в ледяную воду, лишь бы быть от него достаточно далеко. — Не приближайся, — мой голос зазвучал высоко и нервно. — Я брошусь в воду. Ясно? Роман хмыкнул и как-то обезоруживающе улыбнулся открытой искренней улыбкой обычного парня. Я замерла, глядя на ямочки на его щеках. Он протянул мне руку ладонью вверх. — Давай ты подойдешь сама, — тихо сказал он, глядя на меня уже серьезно. — Ты меня хочешь, я тебя хочу. В чем проблема? Если ничего из этого не выйдет, то хотя бы приятно проведем время. Я смотрела на его руку. Резонность в словах, конечно, была, но... — Не сегодня, — мотнула я головой, пряча за спиной руки. — Почему нет? — Роман приподнял бровь. Я вздохнула, не зная, как ему объяснить. — Дай сигарету, — попросила я. — Для этого мне нужно к тебе подойти. — Роман полез во внутренний карман пальто и достал пачку сигарет. Одну сунул в рот, а вторую протянул мне, зажав между тонкими пальцами. — Дай. Мне. Эту. Ебаную. Сигарету. — сказала я, глядя на него и не предпринимая никаких попыток приблизиться. Он сделал еще шаг, и я протянула руку навстречу, глядя ему в глаза. Я почти взяла сигарету, когда он поймал меня за руку и резко притянул к себе, разворачиваясь. Я замерла в кольце его рук, задержав дыхание. — Теперь никуда не уплывешь, — тихо сказал он над моей головой. — Успокойся. И объясни мне наконец. Зажигалка щелкнула, я сделала первый вдох и почувствовала запах сигарет, который на время перебил непривычно близкий запах Романа. — Отпусти, — попросила я, — иначе я не покурю. Он, держа меня одной рукой, предложил свою сигарету. Я сжала зубы, но, поймав фильтр губами, жадно затянулась. Легкие заполнил горький дым, забивая мое восприятие. — У оборотней есть один момент, — сказала я. — Перед полной луной наше либидо возрастает. Я чувствовала тягу к тебе оба раза. Даже близко подходила к Питеру. С ним — ничего похожего. Тоже похоть, но не такая острая, — сказала я, снова затягиваясь предложенной сигаретой. Роман молчал и слушал. Я продолжила: — И есть мои личные принципы. Я хоть и хочу тебя, но трахаться с тобой у озера в машине как животное не буду. Роман хмыкнул. Я дышала осторожно, чувствуя, как ворочается внутри шерсть, угрожающая оборотом. Она должна успокоиться. — Пойдем обратно, — наконец сказал он. — Темнеет, а я до сих пор не достал лопату. Он высвободил меня из своих объятий, и мы двинулись к машине. После теплых объятий мне стало зябко. Роман молча пустил меня в машину, сел сам, и мы поехали. Снова этот вездесущий запах. Я как можно дальше отстранилась от него, вжимаясь в жесткое покрытие двери. Я отчаянно не понимаю его. Серьезно? Мы просто поговорили, и он отстал? Так бывает у подростков? Я сильно в этом сомневаюсь, и моя настороженность возрастает стократ. — Успокойся, Хоран. — Голос Романа звучит расслабленно, и он говорит так, словно читает меня так же, как я читала его. От него доносятся пряные слабые волны возбуждения, но не такие острые, как до этого. — Ты сильно удивишься, но я умею ждать. Я смотрю на него с недоверием. Я не думаю, что это действительно так. Другой вопрос, что ждать ему, скорее всего, недолго. Я почти сдалась. Мы молча доезжаем практически до дома Питера. Роман глушит машину метров за двести до калитки. Уже наступают мягкие сумерки, и ему нужно торопиться, чтобы успеть взять лопату и вернуться обратно. Я снова чувствую дрожь, сладкий запах упыря заполняет мои ноздри с новой силой. Я сижу, глядя перед собой, сложив руки и зажав их между ног. Наконец мягкий голос разрывает тишину, чуть не заставив меня нервно вздрогнуть. — Астор. — Он взял небольшую паузу. — Поцелуй меня. Это почти просьба. Я прикрываю глаза и сжимаю зубы, почти разозленная его словами. Но я сама раскрыла все карты, поведав ему о своем желании. Я сглатываю. Не хочу этого делать — это будет означать полную капитуляцию. И я капитулирую, глядя, как он протягивает мне руку ладонью вверх. Древний как мир знак, предлагающий довериться. Я кончиками пальцев касаюсь его ладони и тут же отдергиваю руку, берясь за ручку двери, собираясь ее открыть. Роман раздражен моим жестом. Он не из тех, кто ведет долгие осады, и поэтому блокирует двери, показывая мне, кто хозяин положения. Великолепно. Я снова возбуждена от его запаха, снова нахожусь с ним в тесноте машины, только сейчас я закрыта. Если Годфри думает, что добавил себе очков таким поведением, то его ждет жестокое разочарование. — Открой дверь, — тихо говорю я, перестав дергать ручку, но не выпуская ее, чувствуя, как металл холодит мне пальцы. Меня не возбуждает насилие, оно меня бесит, но сейчас природа упорно пытается идти против меня. Мое тело меня предает. А Роман, игнорируя мою просьбу, спокойно смотрит с ожиданием. Я с рыком оставляю резкий поцелуй на его скуле и смотрю в ожидании реакции. — Доволен? — Мой голос звучит зло, и он чувствует это. И улыбается порочной улыбкой соблазнителя с вековым опытом, коим он не является, но умеет улыбаться так. — Нет, Астор, не так, — качает он годовой. И повернувшись ко мне корпусом, осторожно сближается, не отводя от меня светлеющих глаз. «Этот ублюдок собрался меня загипнотизировать», — думаю я, плотно зажмуриваясь. Пощечина тут вряд ли поможет, я не хочу его разозлить. И в этом, верно, моя ошибка, потому что я чувствую, как плотность его аромата становится совершенно невыносимой, что тут же отключает мой мозг. Теплые, даже горячие пальцы касаются моей шеи, притягивая меня ближе к упырю, а его губы накрывают мой рот. Его язык настойчиво пробирается в мой рот, и я со стоном побежденного сдаюсь, открываясь ему навстречу, и чувствую, что очень хочу сейчас плюнуть на все и, перекинув ногу через него, сесть сверху, бесстыдно вжимаясь в его бедра, показывая, как низко я пала. Поцелуй длится недолго — не так долго, как я хочу в глубине души. С влажным звуком он прерывает это безумие. Его пальцы зарываются в мои волосы и сжимают на затылке, выбивая из меня кислород, тесно связанный с его теплым сладким запахом, забившимся мне в ноздри. Я не открываю глаза, предпочитая сейчас чувствовать, но ничего не видеть. При сильном желании можно было бы представить, что на его месте сидит кто-то другой, более приятный мне, но коктейль чувств настолько острый и пряный, что я даже не очень хочу сейчас напрягаться. Чуть влажные губы скользят по линии моего подбородка в странной ласке, которая заставляет мои бедра сжаться, продлевая момент возбуждения, делая его острее. — Я хочу, чтобы ты перестала сопротивляться тому, что хочешь, — говорит он мне на ухо низким тихим голосом, зарываясь носом за ухо, раздражая тонкую чувствительную кожу своим прикосновением. «Я и так почти перестала», — лениво думаю я, по-прежнему не открывая глаз. Сердце бьется в клетке из ребер, настойчиво желая вылезти наружу. Выпасть к ногам победителя остатков моей нравственности и самоуважения. Роман снова возвращается к моим губам, и в этот раз я уже отвечаю ему сразу, все тело плавится от удовольствия. Я наконец решаюсь и слегка кусаю его нижнюю губу, втягивая ее внутрь рта, слышу тихий смешок, но мне все равно. Главное — не трогать его, сидеть на месте, и ничего не случится. Это всего лишь поцелуй. В моем отличии от людей есть свои очевидные плюсы. Мало кто может оценить весь спектр поцелуя, когда помимо эротичности действий как таковых, ты еще можешь попробовать партнера на вкус, не делая ему больно. Мне хватает вкуса его кожи, его слюны, аромата его феромонов, которые сидят на верхнем слое эпидермиса, раскрываясь у меня на языке изысканным десертом. Сейчас я отпускаю ситуацию и просто смакую момент нашего уединения. Когда Питер и Роман уедут выкапывать бедняжку Уиллоби, я буду сидеть или лежать в своей комнате и, возможно, получать удовольствие, вспоминая, какой Годфри на вкус. Роман проводит пальцами по тонкой коже бедра, которое слегка оголилось от моей позы, открыв кусочек кожи между верхней границей джинсов и нижней границей футболки, в которую я была одета. И даже в моем воспаленном затуманенном мозгу проносится мысль, что это лишнее. Пока этого слишком много, чтобы я могла расслабиться и дать упырю лапать себя. Я накрываю его руку своей и сжимаю, останавливая. Только Роман, кажется, немного неверно оценивает мой жест: он подается на меня, фактически ложась сверху, невероятно выкручиваясь из водительского кресла так, что я невольно откидываюсь назад, затылком упираясь в дверь, замирая в абсолютно неудобной позе, которая отрезвляет меня. Я отворачиваю лицо, прекращая контакт наших губ, и Роман тяжело дышит, упираясь лбом мне в висок, затем отстраняется, садясь обратно. Я фактически задыхаюсь, глядя на него. Волосы упали на глаза, обычно безупречно причесанный упырь сейчас очаровательно встрепан и очень очевидно возбужден, что я понимаю, переводя любопытствующий взгляд на брюки. Солидная выпуклость справа не оставляет сомнений, что вряд ли это ключи или сотовый. Годфри сползает чуть вперед коленями, прикрывает глаза и убирает волосы назад. — Чтобы ты понимала, Астор, — его голос звучит хрипло и немного зло, — я обычно не позволяю довести меня до состояния звенящих от напряжения яиц. Я фыркаю, уже почти полностью пришедшая в себя. Было бы полнолуние чуть ближе, я бы не нашла в себе сил оттолкнуть парня, несмотря ни на какое неудобство и близость дома, откуда мог в любой момент появиться Питер, заинтересовавшийся тем, что это тут застыла машина Романа с выключенными фарами. — Иди. — Роман снимает блокировку с машины и не смотрит на меня. — Иначе я решу, что ты готова прямо сейчас перейти на новый уровень наших отношений, и отвезу в ближайший мотель. После его слов я торопливо вылезаю из машины, чувствуя, как предательски дрожат колени. Шум колес отъезжающего автомобиля я слышу уже спускаясь по лестнице к трейлеру. Славно поговорили. Питер встречает меня взглядом настоятельницы женского монастыря, чья послушница вместо утренней молитвы смотрела трансляцию мужского стриптиза. Я понимаю, что запах Годфри на мне уже не замаскировать ничем, и сейчас мне будет очень стыдно. Кто дал Питеру по лицу, чуть не сломав нос, за предложение заняться тем, чем мы чуть не занялись? — Ну? — Он откидывается на стуле, скрестив руки на груди и сверля меня уничижительным взглядом. — Поговорили? Я чувствую злость, перемешанную со стыдом, и отвечаю ему прямым взглядом, в котором, я надеюсь, есть вызов, а не только внутренняя просьба отвалить. Хотя ее больше. — Поговорили, — коротко говорю я. — Вопросы? Питер барабанит пальцами по столу, и этот звук раздражает меня, пожалуй, больше, чем разговор. — Пожалуй, есть один, — говорит он. — Какого хрена ты бьешь меня по лицу, орешь, как ты его ненавидишь и вообще «упыри — это отвратительно», и потом приходишь домой — и от тебя несет за версту Годфри и возбуждением? Я смотрю в его светлые глаза, и на мгновение мне кажется, что они немного пожелтели в свете тускловатой лампы. — Какого черта я должна оправдываться перед тобой? — интересуюсь я тихо. — Обстоятельства меняются... — И ты готова трахнуть упыря? — Питер поднимает бровь, и я хочу его ударить, но держусь. — Иди к черту, — устало говорю я и ухожу в комнату, завершая отвратительный разговор. Единственное, на что я надеюсь, — что информация не дойдет до моих родителей. Я ложусь на кровать, положив руки за голову, и с тоской смотрю в серый в темноте потолок. Сейчас я очень хочу оказаться как можно дальше от Хэмлок-Гроув. Я ни на секунду не сомневаюсь, что эта связь выйдет мне боком и принесет слишком много боли. Упыри не способны любить, если ты не являешься членом их семьи или если это не твое потомство. Хотя даже потомство иногда постигает неприятная участь быть жертвой твердокожести родителя. Я же, если пойду на связь с Романом — а это почти наверняка произойдет, — должна буду быть максимально равнодушна, непредвзята и готова к любому развитию событий, исключая позитивные исходы. Мечтать о том, что я надену белое платье, сменю фамилию и нарожаю маленьких гибридов вампира и оборотня, вообще не стоит. Я прикрываю глаза, вспомнив его чувственные губы, и тут же отгоняю мысли, которые рождают волну возбуждения, заканчивающуюся где положено — между моих ног. В дверь стучат, я отзываюсь неопределенным звуком, который, впрочем, означает, что войти можно. Питер зашел и сел на край кровати, не глядя на меня. — Я, возможно, лезу не в свое дело, — тихо сказал он. Я пересела в изголовье, подтягивая к себе колени. Руманчек посмотрел на меня внимательно, его глаза блестят в сумерках в комнате с выключенным светом. — Но если ты от него пострадаешь, я вырву ему глотку. — Спасибо, — ответила я, все еще немного злясь на цыгана. — Я не глупая. — Он скоро приедет. — Питер встал. — Ты не передумала? Я покачала головой. — Мне делать нечего на кладбище, — отвечаю я. — Никогда не хотела откапывать трупы и постараюсь впредь держаться от них подальше. — А к Дестини завтра поедешь? Я киваю. С сестрой Питера я давно уже хотела познакомиться и кое-что спросить, зная, что она довольно сильная ведьма. — Тогда хорошего вечера. — Питер вышел из комнаты, закрывая за собой дверь, оставляя меня в одиночестве. Он вернулся ночью, скорее даже под утро. Я чуяла запах влажной земли и мертвечины, которую он принес с собой в литровой банке. Некоторые вещи лучше оставить за гранью восприятия.
