Первая любовь

Проснулась я в девять утра. Двоюродные братья еще спали, зато взрослые уже сидели за столом и обсуждали что-то за чашкой горячего кофе. Его мягкий сливочный аромат побудил меня вздохнуть глубже, но я все равно больше любила чай. — Доброе утро. — Улыбнулась Машка, когда я заспанная и растрепанна показалась на пороге кухни. Дядь Сережа приветственно кивнул головой. — Как спалось? — Очаровательно. — Я улыбнулась в ответ и прямо в пижаме из коротких шорт и футболки вышла на улицу. Рассказывать о том, что всю ночь мне снилось, как мы с Русланом гуляем по ромашковому полю мне не хотелось. Пусть та солнечная картинка до сих пор не выходила из головы, мне хотелось оставить ее в пределах собственного сознания и сохранить статус сокровенного. Мы мило о чем-то болтали, пока я плела венок и ромашек. Руслан шел рядом и аккуратно, чтобы не помять, нес целый букет сорванных цветов, подавая мне по одной штуке. Было в этом что-то. Душевное и простое. Нежное и будничное. Занимательное и расслабляющее. Что-то свойственное мне. Выйдя за пределы двора, я остановилась у забора и огляделась. На улице было очень тепло и свежо одновременно. Утренняя прохлада еще не успела отступить, а солнце уже почти взмыло в самую высь. Где-то за домами у пруда хрипло крякали утки, шелестела листва, встревоженная мягкими порывами ветра. Я прикрыла глаза и вдохнула полной грудью. В воздухе пахло свежескошенной травой, болотной водой и созревшими цветками липы. Последний запах я особенно старалась впитать и надолго задержать в памяти. Медовый, но не приторный. С легкой горчинкой, но очень мягкий аромат. Аромат, который ускользает от тебя, как уносимая ветром ленточка, и ты пытаешься дышать яростнее, делаешь шаги навстречу, лишь бы снова ощутить этот чарующий запах. Для меня он навечно связан с чем-то родным, с солнечными днями в деревне, с ощущением безопасности и задора. С мамой, которая, приехав из города на один день, любила заваривать вкусный липовый чай. Открыв глаза, я увидела под ногами лимонного цвета бабочку, что будто бы перепрыгивала с одной высокой травинки на другу, взмахивая своими яркими тонкими крылышками. Она словно все никак не могла найти цветок подстать себе — везде сплошной сорняк и луговая трава. Бабочка пролетела мимо меня, практически неощутимо мазнув крылом мне по плечу, и скрылась за кустами, через которые мы еще вчера убегали от злой козы Стручковых. Среди листвы на высоких деревьях щебетали птицы, перепархивая с ветки на ветку. Солнце приятно нагревало мне голые плечи и макушку. Свои волосы я оставила распушенными и растрепанными. Даже не умывалась еще. Потому что только знающий человек поймет, насколько же невероятно приятно сразу после пробуждения выйти из дома в такую замечательную погоду, насладиться уходящим утром, понаблюдать за постепенно просыпающейся природой. Сразу поднимается настроение и возникает некое ощущение, будто жизнь твоя только начинается, а самое лучшее ждет впереди. Ко мне больше не возвращалось то странное волнение при воспоминаниях о Руслане. Я чувствовала себя спокойно и уверенно. Так, будто бы и не было в моей голове тех спутанных мыслей перед сном, как и не было таинственного порыва выскочить на интимный ночной разговор. На соседней улице раздался звонкий крик петуха, и я улыбнулась. Это был наш Петя, никаких сомнений. Неверное, бабушка сама открыла сарай и выпустила кур. Скоро возвращаться домой, но мне ужасно не хотелось. Снова копаться в огороде, убирать дом и смотреть скучные телепрограммы по Первому каналу. Вот было бы здорово продлить это утро. Никакой жары, только приятная прохлада да яркий солнечный свет. Ощущение умиротворения и предвкушение новых приключений. Вскоре меня позвали завтракать. Братья уже проснулись и сидели за столом. Я подсела к ним и охотно наложила себе в тарелку мясо и овощной салат. Завтракать вчерашними шашлыками — вот с чего действительно здорово начинать день. Поскольку кофе детям нельзя, в чайнике уже настаивался чай на листьях черной смородины. Пока ели, Витя, Мирон и Данька уже планировали, чем будут заниматься на улице: — Давайте сходим на Нечаевскую речку и искупаемся? — Возьмем с собой водные пистолеты! — Надо будет Руслана позвать! — Да! Он научит нас прыгать бомбочкой! — Бабушка нас не отпустит ни на какую речку. — тут же пресекла весь настрой, раздраженная их чрезмерной привязанностью к этому парню. — И вообще. Сегодня Вика с нами последний день. Завтра рано утром она уже уедет в лагерь почти на месяц. Так что давайте поменьше думать о Руслане и побольше о Вике. — Ты просто его ненавидишь. — Съехидничал Витя, незаметно для взрослых бросив в меня кусочком белого хлеба. — Не переживай, это у нас взаимно. — Я подобрала хлеб и швырнула обратно в брата. — Ага! Вот ты и призналась! — Ну почему это "взаимно"? — В наш серьезный разговор внезапно влезла Машка, пришедшая на кухню, чтобы поставить чайник. Она с хитрым отблеском в глазах взглянула на меня и как-то загадочно улыбнулась. — Я вот видела, как он на тебя вчера смотрел. — Что? Сначала я не знала как реагировать. Мне казалось, что я ослышалась или не так поняла. Затем на ум мне пришла мысль, что Маша возможно просто подшучивает надо мной и ждет, что меня это смутит или разозлит. Назло ей я оставалась спокойной, но только внешне. В голове уже отчетливо слышались удары собственного сердцебиения, заглушающие глумливые смешки братьев. — О чем ты? — Вчера во время твоей любимой песни он не сводил с тебя взгляда. — Врешь. — Не вру. Зачем мне это? — Она тихо посмеялась и сложила руки на груди, присев на бортик старой ванны, что стояла прямо на кухне и закрывалась лишь тонкой банной шторкой с забавными рыбками. — Ха! Тили-тили тесто, жених и невеста! — Данька ткнул в мою сторону пальцем и я небольно шлепнула его по руке, а затем наделила хихикающих братьев строгим взглядом. — Замолчите, иначе возьму Витю за руку, и мы пойдем домой, — я повернулась к Маше и нахмурилась еще сильнее. Снова это глупое волнение. Как же оно мне не нравилось. — А тебе наверняка показалось. Может, я взяла кусок шашлыка, на который он глаз положил. Вот он и буравил меня взглядом, пытаясь наслать порчу, чтобы я подавилась. — Ну коне-е-ечно. Она сказала это с таким тоном, что никаких сомнений не оставалось — мои аргументы ее не убедили. А затем выключила закипевший чайник, заварила себе новый кофе и вышла к дядь Сереже во двор выкурить по сигарете. Тот снова принялся разжигать мангал и на этот раз запекать второго кролика. Уже для моей бабушки. Братья тоже быстро повскакивали из-за стола и понеслись скорей играть на полянку, а я осталась сидеть и раздумывать, глядя на чашку остывшего чая. Интересно все-таки, почему на самом деле Руслан смотрел на меня...

***

К полудню на улице стало совсем жарко, и я вместо того, чтобы играть на полянке с братьями, спряталась в доме. А потом Машка предложила набрать мне ванную, а заодно отмыться от запаха костра. И вот, я сижу в еле теплой воде и играюсь с баночками мыльных средств, плавающими передо мной. В моем воображении это были взрослые мы: я, Вика, Витя, Алена, Руслан. Какие сюжеты только не прокручивались у меня в голове. И на море мы побывали с белым песчаным берегом и крикливыми чайками. И на большом корабле застревали в штиль. И по пустыне бродили в поисках египетских пирамид. но при любых обстоятельствах две самые красивые и новые бутылки с шампунями спешили на помощь друг другу и спасали из разных передряг. Я и Руслан. — Вась, долго ты там плескаться будешь? — Строгий голос дядь Сережи заставил меня вздрогнуть и резко обернуться, как будто банная штора из плотного материала не отгораживала ванную от посторонних глаз. — Я тоже хочу искупаться. — Я уже почти все, дядь Сереж, — буркнула я и тут же выхватила из воды одну из пластиковых бутылочек с шампунем, принялась яростно намыливать волосы. Пена была повсюду: в воде, на теле, на голове, в глазах. Она даже попадала в нос, заставляя меня чихать и морщиться от неприятного пощипывания. На кухне уже кто-то шумел посудой, по телевизору шли новости о продолжающемся задымлении Москвы из-за горящих торфяников. Мужской голос предупредил, что из-за смены ветра смог пойдет в южно-западном направлении. Как раз в сторону Серпухова, от которого недалеко и до нашей деревни. Входная дверь неприятно скрипнула, но я не придала этому звуку никакого значения. Мало ли, кто это мог быть? Кто-то из братьев, забежавши за одной из игрушек или бутылкой воды. Машка, вышедшая на улицу на пять минут. Или же дядь Сережа зашел проверить, не вылезла ли я еще из ванной. Но когда слух вдруг резанул знакомый голос, меня чуть было не дернуло подскочить на ноги от холодного ужаса. — Привет, Маш. А Васька выйдет погулять? — Судя по звуку, Руслан стоял на пороге. Внутри меня все перевернулось от глубочайшего чувства стыда. Мне не было страшно, что каким-то образом Руслан может увидеть меня. Как я уже упоминала, ванная хорошо укрыта от посторонних глаз. Но вот от самой мысли, что он может услышать меня и понять, что я здесь купаюсь с банками мыльных средств вместо резиновых уточек почему-то стало очень неловко. В те годы для меня еще не существовало никакого сексуального подтекста в подобных ситуациях. В таком возрасте стоять голой за шторкой, разделяемой от мальчика, к которому неровно дышишь, можно было прировнять к другим позорным детским неприятностям. Это все равно, что не удержаться от смеха и намочить штаны или порвать их в самом неудачном месте. И ничего другого вроде напряжения, что бывает у взрослых героев в фильмах. Я стиснула в руках намыленную мочалку и прижала к груди, мысленно умоляя Машку не выдавать меня. — А она купается еще. Подожди на скамейке в теньке, она уже скоро вылезет. — Да нет. Мне еще в магазин надо сбегать. Кстати, я тоже только-только из бани. Круто было. Вась, ты как домоешься, к Аленке иди, я к вам скоро подойду. Не дожидаясь ответа, словно уверенный в том, что я поступлю именно так, как он сказал, и никак иначе, Руслан снова скрипнул дверью. Выждав еще несколько минут после его ухода, я спустила воду, обернулась полотенцем и резким движением отдернула штору. — Ты зачем ему про меня сказала? — Сердито запричитала я, перелезая через бортик и шлепая мокрыми босыми ногами о деревянный пол. — Что он теперь обо мне подумает? — Что ты моешься, как все нормальные люди? Какой кошмар! — Машка притворно ужаснулась, прижав ладонь к груди, а затем тихо посмеялась и обернулась к плите, на которой кипела кастрюля с будущим супом из крапивы. — Смешная ты, Васька. — Не вижу ничего смешного. — Напоследок наделив ее недовольным взглядом, я ушла в дальнюю комнату переодеваться. Надев болотного цвета шорты и просторную белую футболку с нарисованной ромашкой, я кое-как собрала еще не до конца высохшие волосы в хвост и побежала скорее на улицу. По пути мне встретились Витька с Мироном и Даней. Но они ясно дали понять, что со мной и Аленкой играть не хотят и присоединятся только когда Руслан вернется с магазина. Поэтому к Сверчковой мне пришлось идти в гордом одиночестве. Как ни странно, небо затянуло серыми облаками, и воздух стал донельзя душным. Создавалось впечатление, будто вот-вот начнется дождь. Уже на подступе к черной калитке мне послышалась музыка, доносящаяся из розового домика, в котором с недавних пор живет Алена. Как она однажды похвасталась: эту конуру ей выделил отец, и теперь каждое лето она сможет жить отдельно от родителей. Устраивать там беспорядок и делать все, что ей вздумается. Я постучалась в дверь, но мне не ответили. Тогда я дернула за ручку и заглянула внутрь. На полу были разбросаны вещи и игрушки, а сама Алена стояла на узкой разворошенной кровати и держала у рта микрофон, глядя на настенный телевизор. — А может нет, а может да. А может это всё слова... — Заметив мое присутствие она явно испугалась. Вздрогнула и соскочила с кровати, опустив микрофон. Фоновая музыка продолжала играть из телевизора. — А, это ты. Ну проходи. Я задержала взгляд на ее странной одежде. Короткие джинсовые шорты с потертостями и белая юбка, которую она зачем-то повязала на груди подобно модным нынче топам без бретелек. Но так как держаться такая вещь должна за счет выпуклостей на груди, Алена затянула ее сбоку резинкой. Такое дизайнерское решение напоминало мне то тряпье, что они с Викой мастерили для кукол из кусочков ткани. — Что ты делаешь? — Караоке пою. Вот послушай. — Она резво вскочила обратно на кровать, прыгая по ней босыми ногами и включила другой мотив, который очень часто напевала мне Вика.

Я так привыкла жить одним тобой, одним тобой. Встречать рассвет и слышать, как проснешься не со мной. Мне стало так легко дышать в открытое окно И повторять ей лишь одно:

Не то, чтобы я питала какую-то неприязнь к исполнительнице или же самой песне, но подобные заунылые истории в середине солнечного и многообещающего дня — совсем не то, что хотелось бы слышать. Однако меня очень заинтересовала сама система. Раньше мне никогда не доводилось петь в караоке, поэтому я с упованием смотрела то на телевизор, то на беспроводной микрофон. А то, как хорошо Сверчкова звучала в исполнении, наводило меня на мысль, что, возможно, и я со своим плохо поставленным голосом буду звучать не так уж плохо. Попробовать определенно стоило, но я бы в жизни не рискнула просить у Алены что-либо. Особенно то, за что меня легко могут высмеять.

Знаешь ли ты, вдоль ночных дорог Шла босиком, не жалея ног. Сердце его теперь в твоих руках, Не потеряй его и не сломай.

Вскоре к нам присоединилась Вика, и мы уже вдвоем слушали Алену, которая уже вошла во вкус и принялась воображать себя артисткой на сцене, репетируя перед нами разные взмахи руками и длинными волосами. Так она исполнила несколько песен, пока мы молча переглядывались с Викой и хихикали. А потом пришел Руслан. Я не сразу заметила, как его тень скользнула маленьком окошке под самым потолком. Он ненадолго завис за стеклом, вероятнее всего встав ногами на скамейку, и старался что-то рассмотреть через грязное стекло, заросшее паутиной и пылью. Потом он спрыгнул на землю, постучался в дверь, которую Вика поспешила открыть. — Тебе кто разрешал войти?! — Тут же вздыбилась на него Алена, в спешке отбросив микрофон и принявшись поворачивать свой топ так, чтобы не было видно подвязанного резинкой кусочка ткани. Она нахмурила свои светлые брови и указала пальцем на дверь. — Это мое жилье! Немедленно выйди! — Да я позвать вас пришел. — Руслан явно обиделся на такое гостеприимство, но злиться не стал. Как и уходить. Он откусил зеленое яблоко, что держал в руке и обвел нас взглядом, остановив его на моей сестре. Махнул ей свободной пятерней. — Привет, Вик. — Привет. — А кто у вас тут пел все время? — Я, — Алена подобрала с кровати микрофон и стала отключать аппаратуру, убирать в потрепанную коробку. — А что? — Да ничего. Красивый голос, — парень пожал плечами и снова откусил яблоко. — Я вчера у Васьки на шашлыках когда сидел, там ее тетя тоже красиво исполняла песни. — Ну и молодец. — Фыркнула Алена, стараясь скрыть неприязнь за безразличием. Что-то в его словах ее явно уязвило. Однако сам Руслан этого даже не заметил. — Я вообще-то вас позвать пришел. Там ребята уже собрались, только вы остались. — Хорошо. Но сначала я переоденусь. А теперь проваливай. — Сверчкова сложила руки на груди и повернулась к нему спиной, явно забыв про особенность своего наряда. — Ну и вредина ты, Аленка. Вы с Васькой явно из одного инкубатора вылупились. — Что-о-о?! — в один голос изумились мы. От такого нахального сравнения я даже подскочила на месте. Но Руслан вместо ответа только улыбнулся нам и поспешно вышел на улицу, доедая на ходу яблоко. Я всегда не любила яблоки из-за того, что после них скрипят зубы, но теперь они не нравились мне еще больше. Как только дверь захлопнулась за его спиной, мы с Аленой удивленно переглянулись, выражая во взглядах "И на вот ЭТО я похожа?", а Вика вдруг захихикала. — А ведь в чем-то он прав. — Улыбалась сестра.

***

Видимо, сегодня действительно был особенный день, потому Руслан вдруг запустил нас всем скопом во двор своих родственников. По правде говоря, я еще давно заглядывалась на их участок сквозь сетчатый забор. А точнее на подвесные качели в виде скамейки. Сколько видела такие в парках, они были либо уже кем-то заняты,либо запачканы настолько сильно, что мама не пускала нас покататься. И мне всегда мечталось, что когда я вырасту, и у меня будет собственный дом, во дворе обязательно будут стоять такие качели, на которых можно будет покататься тогда, когда вздумается. Витя, Мирон и Данька бегали по двору со Славой и играли по его задумке. Я не совсем понимала, что за игра у них такая, где один бежит за всеми с водным пистолетом и стреляет в разбегающихся ребят, но лезть не стала. У нас, у девчонок были свои хлопоты. Бегать с мелюзгой Руслану не хотелось, и тогда Вика предложила игру, которая показалась мне еще более дурацкой, чем у мальчишек. Я, Вика и Алена выступали в качестве наложниц Султана, которым был конечно же сидевший на качелях Руслан. Каждая из нас нашла какое-то подобие посудины и должна была "приготовить" суп из всего, что под руку попадется: вода, листья, палки, земля, камни. А затем Султан из выберет лучшее блюдо и победительницу сделает своей женой. Сам Руслан изрядно посмеялся над этой идеей, но все равно согласился, так как играть нам было больше не во что. Ни компьютеров, ни телевизора, ни нормальных игрушек. Вот и приходилось выдумывать из того, на что хватало возможностей и воображения. Пока Вика и Алена суетились, выискивая листики и цветочки покрасивее, я принципиально никуда не торопилась и ковырялась в искривленной алюминиевой тарелке, стараясь тем самым показать Руслану, что никакого желания становиться его женой даже понарошку у меня не было. Как я поняла, во мне уже какое-то время происходит борьба, некий диссонанс. С одной стороны Руслан раздражал меня и вызывал какую-то неприязнь, но с другой — что-то в нем все-таки привлекало меня. Хотелось с ним сидеть рядом и обсуждать какую-нибудь ерунду, спорить, отстаивая свою точку зрения, больше узнавать про его учебу, про футбол. Но мне казалось, что если я хоть немного сбавлю обороты с той позиции врага, которую заняла еще в самом начале, то все вокруг непременно догадаются о моей симпатии. И тогда надо мной не только братья будут посмеиваться, но и Алена не упустит шанса поязвить. Как это воспримет сам Руслан мне даже думать не хотелось, от малейшей попытки представить выражение его лица темнело в глазах. А еще, пока руки были заняты приготовлением, сознание отвлеченно прокручивало комплимент, сделанный Сверчковой за вокальные способности. И мне тоже хотелось его получить, но я не знала как. До караоке нам уже не добраться — Алена точно не впустит в свою берлогу такую толпу. Но спеть-то хочется. Тогда мне вдруг пришла на ум идея, что если я попробую исполнить одну из своих самых любимых песен, то непременно буду стараться сделать это качественно. А раз песня выйдет красивой, то и комплимент от Руслана мне обеспечен. На лице тут же выступила заговорщическая ухмылка, которую я постаралась удержать, с напряжением потянув уголки губ вниз. Гримаса, должно быть, вышла неповторимая. Петь вслух все равно оказалось очень страшно, поэтому первые строки я затянула довольно тихо, практически себе под нос:

От края до края небо в огне сгорает, И в нём исчезают все надежды и мечты. Но ты засыпаешь, и Ангел к тебе слетает, Смахнёт твои слёзы, и во сне смеёшься ты.

Настроение песни быстро почувствовалось, и дальше я уже не так стеснялась, прибавив себе немного громкости и красок в интонации. Но глаза отрывать от миски было все еще страшно, и потому я не заметила на себе пристального взгляда остальных, в том числе и Руслана.

Засыпай, на руках у меня засыпай, Засыпай под пенье дождя. Далеко, там, где неба кончается край, Ты найдёшь потерянный рай.

— Ну и ну, — заулыбалась Вика, глядя на меня слегка прищуренным взглядом. Она прекрасно знала, как я боюсь петь на людях. Руслан просто хмуро глядел на меня, вальяжно развалившись на своих качелях, и не произнес ни слова. Видимо, песня ему все-таки не понравилась. Зато Алена не стала сдерживать себя в комментариях и сквозь злорадный хохот заботливо предупредила меня: — Ты лучше вообще не пой, чем так. Не мучай людей вокруг. — Ну не только же тебе этим заниматься. — Я попробовала непринужденно улыбнуться, но вместо этого вышла нервная усмешка. Мне было обидно, как бы сильно не хотелось этого признавать. План оказался провальным и лишь ухудшил мое положение. Теперь я не только чувствовала себя невзрачной на фоне Сверчковой, но еще и нелепой. Мы стали показывать друг другу языки, стараясь посильнее уязвить, а Вика тем временем подсуетилась и отнесла свое готовое "блюдо" Руслану на пробу. — Вика победила. — Спокойно изрек он. Мы с Аленой тут же оглянулись и изумленно уставились на него. — Что значит "победила"? Но ты же еще не попробовал мою тарелку! — Тут же начала возмущаться она, подхватывая свою посудину и собираясь отнести ее Руслану, но тот заранее отмахнулся. — А я и не хочу пробовать. Гавкайтесь дальше, я выбрал Вику в жены. — Он сложил руки на груди и освободил место на качелях, позволяя сестре присесть рядом. Та смущенно улыбнулась и умостилась с краю, тихонько оттолкнувшись от земли ногами. Алена хотела было продолжить возражать, но один жест загорелой руки остановил ее еще до первого слова. — Не спорь с решением Султана, а то покараю! Я увидела, как для наглядности своего величия Руслан ударил рукой по доскам качелей и сурово посмотрел на соседку, а затем подобрал ноги и снова разлегся, как настоящий Султан. От такого зрелища, а особенно от выражения лица Алены я не сдержалась и громко рассмеялась. Как же хорошо, что она не победила. И мне нисколько не было обидно в проигрыше. Все же Вика действительно заслужила победу. К тому же, сегодня она с нами последний день. Так пусть будет хоть владычицей мира.

***

Вике не суждено было долго пробыть женой Великого Султана, потому что во второй половине дня нас всех разогнали по домам обедать, а тех, кто помладше отправили еще и на тихий час. Собрались мы только с наступлением вечера, и то не все. Погода располагала к себе: никакого дождя так и не было, пасмурное небо уже рассосалось, и теперь округа золотилась в лучах предзакатного солнца. Местами ощущался спокойный ветер, и где-то в кронах деревьев ласково щебетали птицы. За чужими заборами журчала вода звучали чьи-то голоса — это люди поливали свои огороды и цветы, что-то обсуждая. На соседней улице оживленно лаяли собаки. Я сидела на пригорке возле дома Алены, зарывшись пальцами в мягкую траву и любовалась проплывающими в небе полупрозрачными облаками. Словно маленькие клочки аптечной ваты, окрашенные розоватым цветом. На полянке бегали Витя и Мирон, изображая из себя мушкетеров и сражаясь кривыми палками. Не знаю, что именно в тот момент раздражало меня больше: орущие братья или дышащий в спину Руслан. Все втроем нарушали мою идиллию и тщетные попытки раствориться сознанием в этих летних настроениях матушки-природы. Руслан сидел позади меня и игрался с оставленными Аленкой куклами. Точнее, он маялся от скуки и не знал, чем себя занять. Аленку снова позвали родители и заставили прибирать свою лачугу, а я не собиралась развлекать ее соседа. По правде говоря, мне даже разговаривать с ним не очень-то и хотелось. Дело было даже не в какой-то обиде или моих стараниях переубедить себя в том, что с недавних пор Руслан начал мне импонировать. Просто такое интересное настроение у меня сложилось в завершении дня. И ничего с этим не поделаешь. Все вокруг было таким красивым, таким солнечным, сочно-зеленым и свежим, что я решила отдать свое предпочтение тому, чтобы отложить в памяти этот день. Ведь зачастую мы все куда-то торопимся, не глядя по сторонам. Кто-то мчит на нелюбимую работу, кому-то не терпится увидеться с друзьями и скорей начать играть в салочки или футбол. И все не замечают аккуратного фиолетового клевера под ногой, не поднимают глаза к небу, чтобы посмотреть на скучковавшиеся белоснежные облака, не заостряют внимание на том, как красиво играет солнечный свет на подрагивающей от ветра листве кустов и деревьев. Сколько раз я возвращалась из школы домой и проходила мимо растущих в нашем дворе кустов сирени. Каждый день я обещала, что обязательно понюхаю цветки и попрошу кого-нибудь сфотографировать меня на их фоне. И так, пока меня снова не заберут из Москвы в деревню. А в конце мая, как известно, вся сирень уже осыпается. Черт с этой сиренью. Сейчас мне просто хотелось ненадолго застрять в этом вечернем промежутке, когда люди еще возятся в своих огородах, дети играют с визгами на улицах, лают собаки, а нам с братом еще оставалось немного времени перед тем, как вернуться к нашей бабушке и снова погрузиться в хозяйство с головой. Руслана такой расклад не устраивал. Это я поняла в ту же минуту, когда он вдруг оттянул шиворот моей футболки и забросил мне туда что-то очень маленькое, мягкое и прохладное. Я вздрогнула и сразу же полезла руками под футболку, чтобы отыскать вторженца. — Тебе заняться что ли больше нечем?! — Я достала из-под футболки помятый цветок ромашки, осмотрела его и обернулась, швырнув цветок в Руслана. — Иди мух налови и поотрывай им крылья. Мне нравились ромашки. Они красивые, простые, приятно пахнут и из них можно сделать успокаивающий чай. Очень нравились. Но не когда ими вот так безбожно разбрасываются. Эти цвети отлично смотрятся в поле в золотистых лучах предзакатного солнца, когда воздух вокруг становится свежим, а в душе стелется спокойствие уходящего дня. Мы с Русланом открыто уставились друг на друга. Сначала он улыбался одним краешком губ, довольный моим раздражением, но затем, когда реакция на его чудачество стихла, со скучающим видом вздохнул и протянул: — Не хочу я мух ловить. Поиграй со мной в куклы. От его приказного тона мне захотелось скривиться и передразниться. Оставив нас вдвоем, Алена также оставила нам свои куклы, так как рассчитывала, что ее позвали из-за какой-нибудь мелочи, и совсем скоро она обязательно к нам присоединится. — Я не играю в куклы. — Я тоже. Но играть больше не во что. Ну вот. С Аленой он, значит, сам играл из под палки и отрывал ее куклам головы в качестве протеста, а теперь пытается принудить меня к этому кукольному ужасу. Я молча проследила за тем, как не дождавшись моего ответа, Руслан подхватил Кена, повертел его в руках, придирчиво рассматривая, зачем-то заглянул за резинку штанов. Потом он взял первую попавшуюся женскую куклу и без какого либо зазрения совести заглянул той под юбку. От такого зрелища я едва не поперхнулась. И с какой целью он это делает? Благо, объяснения не заставили себя долго ждать. — Не понимаю, зачем делать человекоподобных кукол, если те не соответствуют людям... ну, в полной мере. Не трудно было догадаться, что именно имел в виду Руслан, но я не могла себе позволить как-либо прокомментировать этот момент. Мне казалось это очень неуместным, неправильным. На каком-то интуитивном уровне я понимала, что десятилетние девочки не обсуждают такие вещи с пятнадцатилетними парнями. Он тоже это понимал, а потому не стал развивать эту дурацкую тему. С легким раздражением отбросил куклы в сторону и свесил руки с колен, хмуро ставившись на горизонт перед собой. Наверное, он думал о чем-то своем, но мне хотелось вообразить себе, что Руслан тоже заметил окружающую нас красоту деревни. Всю эту зелень листвы и травы, силу ветра, ароматы цветения липы, пенье птиц и фоновые уютные голоса. Быть может, мне просто хотелось разделить с кем-то это эфемерное наслаждение и трепет перед чем-то прекрасным. Вдруг, все это время хмуро сидевший Руслан издал раздирающий горло звук, и я было вздрогнула от испуга, потому что решила, что ему букашка в нос залетела, и он ей подавился. Но все оказалось куда проще, когда парень поморщился и сплюнул на траву перед собой мерзкую кляксу слюней. Какой же он отвратительный. От вспыхнувшего в груди возмущения, я тут же подскочила на месте и сердито уставилась на Руслана. Ну какая ему красота русской деревни и пенье природы? Ему бы урну для харчков в одну руку и пепельницу в другую. — Знаешь, я, наверное, пойду. Не скрывая ноток разочарования в голосе, я развернулась и, выискав брата глазами, хотела было направиться к нему, но не смогла сделать и шага. А все потому, что чья-то жилистая рука крепко схватила меня за запястье. Мне осталось лишь обернуться и с заторможенно уставиться на сцепленные вокруг тонкой кости пальцы. У Руслана были красивые длинные пальцы, немного подпорченные желтыми пятнышками от сигарет и мозолью от ручки на правой руке. Правша, значит. Будто ужаленный моим пристальным вниманием, он резко отдернул руку и сделал ей такой движение, какое обычно совершают, чтобы стряхнуть капли воды. Мой рассудок заплыл мутной пеленой, и не дал возможности обидеться на парня за возмужную брезгливость. Сердце заходилось в бешенном ритме, и я молча уставилась на него, наблюдая, как Руслан прячет руки за спину и упирается ими в мягкую свежую траву. Тогда я еще не замечала, как он старался изобразить непринужденность, лишь бы скрыть свою неловкость. Но у меня создалось впечатление, что я по какой-то причине была неприятна Руслану. Наверное, это из-за моих капризов. Из-за всех этих мерзостей с коровьими кишками и любовью пихать руки телятам в рот, чтобы почувствовать шершавый язык. Возможно, в его глазах я была неряшливым одичалым ребенком, вроде Маугли. Быть может, он думает, что я ношу в карманах дохлых мышей, а в волосах у меня ползают жуки. И что иногда под ногтями моими скапливается грязь потому что я рою всяких страшных сороконожек в навозе, а не помогаю бабушке по огороду. Неловкость тяжелой паузой затянулась между нами, и я зачем-то повернула голову и уставилась на забор Стручковых. Как будто сейчас, в эту самую минуту меня куда больше интересовали дурацкие металлические пластины ограды, а не фантомное ощущение короткого прикосновения, которое уже не забуду никогда. Я заметила периферийным зрением как его размыленный облик завозился на траве, ссутулился, поникнув головой. — Останься. Пожалуйста. Я так не хочу, чтобы вы уходили. От этого тона, который мне никогда не доводилось слышать раньше от Руслана, весь воздух в груди моментально сжался. Сколько отчаяния в нем было, искренней тоски и какого-то детского нежелание расставаться с полюбившейся найденной на улице безделушкой. Пусть потом она станет мусором, валявшимся по всей квартире, но сейчас она была так ему необходима. И мне тоже. Стараясь не поддаваться распирающему изнутри состраданию и пониманию, я обвела взглядом полянку, перед которой мы сидели. Уставилась на ребят и представила, как быстро и легко она опустеет после нашего ухода. Как вместо детских голосов и звонкого смеха по ней будет прокатываться лишь пыль, вздымаемая порывами летнего ветра. От этого стало грустно. Как и от мысли, что по ту сторону пруда меня ждет тяжелая работа, перетекающая изо дня в день и маленькая надежда на то, что в какой-то из этих дней бабуля снова подобреет и отпустит нас погулять еще немного. Я и сама хотела остаться. Даже несмотря на то, что по возвращению нас с братом будет ждать крепкая бабушкина трость или же крапива. — Хорошо. — Развернувшись к нему всем корпусом, я прошлась по траве и спокойно села рядом с ним, сложив руки на коленях. Стараясь не выдавать внутреннего осознания, что именно такой Руслан цепляет меня за внутренние струны: обычный, искренний, уязвимый, а не язвительный и харкающийся упрямец. Стараясь так же не задумываться о том, что каждый раз, когда он сбрасывает эту свою маску городского подлеца, я оказываюсь безоружной и не могу ничего поделать со своим бессилием. — Но у меня есть одно условие. Тихий восхищенный смешок прозвучал где-то рядом со мной. Я старалась не смотреть на Руслана, чтобы не дать ему прочитать в своих глазах лишнего. Даже если он и не умеет читать людей. Подул легкий ветерок, и я ощутила от Руслана запах дегтярного мыла. Должно быть, это после бани, о которой он говорил. В памяти тут же всплыла наша стычка в тракторе. Вот чем пахнет для меня дегтярное мыло — трактором, машинным маслом, а теперь еще и Русланом. — И какое же? В его голосе чувствовалась улыбка. Мне потребовалось несколько секунд на то, чтобы собраться с духом и попробовать удостоить Руслана хотя бы коротким взглядом. Иначе подумает, что теперь я боюсь на него смотреть. Выдохнула и повернула голову, стараясь говорить четко: — Маша передала мне, что ты следил за мной во время последней песни. Не то, чтобы меня это сильно заботило или я запрещаю кому-то глазеть на меня, но... просто интересно почему? Неужели зелень в зубах застряла, сажа на лице размазалась или что-то вроде того? Он снова усмехнулся и на этот раз уже сам отвернулся, уронив свой смеющийся взгляд куда-то далеко, на самую крайнюю линию горизонта. И почему-то у меня не осталось сомнений — он все прекрасно понимает. Возможно, даже видит меня насквозь. Просто не собирается акцентировать на этом внимание и тем более использовать для своих издевок. Старательно пропускает сквозь себя и не дает задержаться дурным мыслям в голове. Вот что делает его старше нас, всех остальных. Не цифра в паспорте, ни сигареты, которые он постоянно курит, а зрелое поведение, приоритеты и понимание ситуации. Готова поспорить на все прополотые моими руками грядки (пусть на них сорняк вырастит, если я вру!), что Сверчкова на его месте с удовольствием бы посмеялась надо мной и поиграла бы на моих нервах, как на струнах только настроенной гитары. Оттягивала бы пальцами пружинистые нити, пока они не начнут скрипеть и визжать. Вика прекрасно поняла бы меня, но выдавала бы меня взглядом и хихиканьем. Витя не понял бы. И он непременно растрезвонил бы об этом всем, кому попадется на пути. — Не было никакой сажи или зелени. Дело не в этом, — парень пожал плечами и на какое-то время умолк, словно смакуя на языке слова, что собирается произнести. Проваливаясь сознанием в какие-то воспоминания. — Не уверен, что ты поймешь. Я смотрел на тебя и видел себя в этом возрасте. С таким же восхищением я гонял мяч по футбольному полю, когда только начал играть. Поэтому это круто, когда человеку что-то приносит такое удовольствие, что он буквально проживает это с огнем в глазах. В твоем случае это красивая музыка с красивыми словами, в моем — футбол. И мне просто было приятно наблюдать за тобой. Знаешь, как будто подворовываю у тебя кусочек счастья в то время, как мое постепенно угасает, потому что мечта уже не кажется такой ватной и радужной, как раньше. Я прекрасно помнила, о чем рассказывал Руслан в тот вечер. Грустно, когда родители не верят в тебя. Его мама не была мне знакома. Даже когда мы играли у них во дворе и качались на качелях, никому из нас так и не довелось увидеть хоть кого-то из родственников Руслана. Они все сидели в доме, и только их веселые голоса были слышны из-за кружевной шторы в дверном проеме, которую, обычно, вещали от мух и комаров. Что это за люли, какого типа семья. Интеллигенты они или простачки, а может и вовсе не самые приятные люди. Так что мне оставалось лишь надеяться, что Руслан сможет отстоять свою мечту перед матерью. В конце концов, он уже взрослый парень. — Уверена, что футболист из тебя выйдет отличный. Если не уедешь за границу, как-нибудь приду на твой матч. — Как будто ты что-то смыслишь в футболе. — Улыбнулся он и повернулся ко мне. Я насупилась. — Это неважно. Давай мне сюда вон ту куклу.

***

Это был хмурый и душный полдень. Я сидела недалеко от нашего дома, в небольшом углублении возле собачьей конуры, которое Буран специально выкопал для себя и которое спасало его от жары. Вырытая земля была достаточно сырой, чтобы отдавать свою прохладу даже сквозь густую светлую шерсть. Но теперь спасительную яму занимала я, от скуки выкладывая на поверхности углубления кусочки молодого мха, снятого мной с сырого фундамента дома. Тогда мне казалось, что Бурану будет гораздо приятнее лежать в этой яме, если вместо пыли поверхность будет покрывать мягкий природный ковер. А еще заниматься больше было нечем. В тот день, когда я в последний раз виделась с Русланом, домой мы с братом вернулись только вечером. К тому же, по пути нам встретилась стая злых соседских гусей. Мы бежали и отмахивались от них большим черным пакетом с запеченным для бабушки кроликом. Естественно, бабуля встретила нас в гневе и с тростью наготове. Даже моя выдумка свалить вину на гусей не уберегла от наказания. На мою глупую историю о том, как мы весь день не могли пройти через мост из-за кусавшихся гусей, она парировала тем, что можно было обойти через овраг с другой стороны пруда. А изрядно помятый в пакете кролик лишь усугубил наше положение. Помимо того, что нас с братом избили палкой, лишили ужина и разогнали по углам без стоять до самой ночи, все последующие дни нас не выпускали на улицу практически совсем. Исключения делались только для тяжелой работы в огороде и похода в туалет. Так что вскоре огород лишился всех сорняков, включая вишневые деревья, двор — убран от мусора, а сараи вычищены и устелены свежей подстилкой. Осталась лишь ежедневная кормежка скота и содержание порядка в доме. На Запруднюю нас, само собой, больше не пускали. И даже сходить в огород поесть клубники не всегда удавалось по той причине, что уже несколько дней над нашей деревней висел смог, прилетевший со стороны Москвы. Бабушка утверждала, что дышать им было опасно, и заставила меня отыскать несколько трехлитровых банок из-под компота, чтобы набрать в них воды и расставить на окнах. Я не понимала как именно, но они должны были впитать в себя задымление. Мы с Витей чувствовали себя как заключенные в тюрьме, которым терять было уже практически нечего. Поэтому как только бабушка легла на кровать среди дня, мы с ним тут же тихонько выскочили за дверь. Брат ушел в огород объедаться малины, а я залезла на вишневое дерево и стала разглядывать горизонт. Небо над головой, что когда-то было нежно-голубым с воздушными плывущими облаками, теперь казалось серым и непроглядным. Где-то высоко-высоко звучал гул самолетов. Сразу за нашим огородом стелилось спокойное зеркало пруда. Из-за отсутствия ветра вода в нем изредка колебалась от содержащейся живности. Сразу за прудом — несколько участков с домами. Моему взору открывался участок Бабки Трясучки, что жила на окраине улицы. Это была больная бабушка, которая всегда дергалась и тряслась без причины. Раньше она была просто баб Валей, пока Сверчкова не придумала ей прозвище, которое у многих вызывало хохот. И хоть мне было стыдно за свою дурацкую улыбку, но сдержаться было трудно, глядя на смеющиеся рожи своих друзей. Наверное, узнай об этом наша бабушка — непременно избила бы еще раз нас своей тростью, и было бы за что. Затем я видела дом Козякиных, расположенный чуть ниже дома дяди Саши, что разводил кроликов. Именно возле Козякиных на воде лежало то самое дерево, с которого меня снимал Руслан. Мой взгляд сам по себе скользнул по старому стволу, и по загривку побежали мурашки от нахлынувших воспоминаний. Интересно, если бы я все же упала в воду, вытащил бы он меня или так и оставил бы тонуть? Последний дом, который удавалось возможным разглядеть с высоты вишневого дерева, был дом Ведилиных. Перебросив взор с зеленой кровли дома дяди Саши, я увидела уголок их крыши, выкрашенной ярко-голубой краской. И это все. Ни фигур, ни голосов, ни машины, на которой Ведилины приехали — только уголок крыши. Иногда с той стороны пруда доносилась музыка из радио-магнитофона, слышались веселые крики. Мне представлялось, как они там все гуляют и веселятся, как жарят мясо, а затем сидят до глубокой ночи у костра и бренчат на гитаре бардовые песни. И меня разрывала зависть. Я не понимала, почему за все то время, что бабушка не выпускала нас с братом, кто-то из Ведилиных так и не пришел к нам. Почему Руслан сам не заходил узнать, как у нас дела? Мне представлялось, как он занял мое место. Как проводил время с моими родственниками и помогал им вместо меня. Как ел шашлыки и слушал мою любимую музыку. Как младшие двоюродные братья таскались за ним по всюду, обсуждая обстановку в Москве. И как во время солнцепека они оставались в доме Ведилиных, включая на телевизоре интересные фильмы. И когда от нарастающего недовольства короткие ногти впились в тонкую кору ветви до такой степени, что пальцам стало больно, я на секунду отрезвела. Этой секунды хватило на то, чтобы понять, что на дереве мне делать больше нечего. Спустившись на землю, я еще немного поблуждала по огороду, бездумно пиная цветки клевера, попадавшиеся на пути, пока не наткнулась на обилие молодого мха, которым обросла часть фундамента нашего дома. И вот. Я сижу возле собачьей конуры и выкладываю яму в земле мхом, стараясь отвлечься, унять копошащиеся в голове мысли. Но лишь сильнее погружалась в этот змеившийся клубок. Настолько, что не сразу расслышала зовущий меня голос. — Васек, едрить твою..! — Я вздрогнула и резко осеклась на звук. Взгляд практически сразу заметил силуэт за металлической сеткой, отделяющей наш участок от соседского. Крупная женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой поседевших волос смотрела на меня с усмешкой. — Оглохла что ли совсем? Я улыбнулась и поднялась с места. — Здрасте, теть Зой. Да так... о своем задумалась. — Уж не о женихах ли? От такого вопроса я с выражением полной растерянности уставилась на нее. Та усмешка, тот прищур в глазах на секунду заставил меня забыться и поверить в абсурдную мысль, что она откуда-то могла узнать про Руслана. И хоть слухи по нашей деревне расползались довольно быстро, подобное было невозможно. Я никому не рассказывала, даже Вике. Нервный смешок невольно сорвался с губ. — Да вы что, теть Зой! Какие женихи?! Рано же еще... — Я натянуто улыбнулась и попыталась скрыть волнение за неряшливым почесыванием макушки. — Это правильно, — одобрительно кивнула мне соседка, поджимая широкие пухлые губы и глядя на меня немного строже. — Васек, скажи, Вера Николавна чем сейчас занята? — Отдыхает. То есть спит. — А давно легла? — Да минут сорок как... Теть Зоя тоже прекрасно знала, что бабушка довольно редко могла позволить себе спать больше часа. Она и ночью спала довольно мало: ложилась поздно, а вставала с первыми петухами. — Тогда я через полчасика к вам зайду посплетничать. Николавне передай, как проснется, чтобы чайник ставила. Только и сделав, что молча кивнув в ответ, я проводила соседку взглядом, пока ее фигура в цветастом домашнем халате не скрылась за углом выбеленного дома. Большого дома, который мы делили пополам. Взглянув на свое творение, я с досадой выдохнула, понимая, что мох все же придется убрать. Если Теть Зоя заметила мое занятие и теперь случайно брякнет о нем за столом, то бабушка непременно выйдет на улицу, чтобы проверить и убедиться в том, что мы с братом нарушили ее наказ. Сразу после небольшой уборки, я рванула в другую часть нашего огорода и нашла Витю около высоких кустов малины. Тот горстями охотно закидывал в рот сочные ягоды, и кожа вкруг рта его окрасилась присохшим липким соком. — Хватит есть — лопнешь! — Я мягко ударила его по ладони, сложенной лодочкой, и ягоды, собранные в ней, рассыпались по сухой земле. Брат широко распахнул глаза от удивления, но тут же опустил взгляд на испачканные в пели ягодки и капризно накуксился. — Эй! Это были мои ягоды! — Малины много есть нельзя. Забыл, как мы прошлым летом отравились ей из-за клопов? Ты вообще на клопов проверяешь или так прямо ешь? Уже неважно, идем. Избавив себя от церемоний, я крепко ухватила его за запястье и потянула за собой к дому. Мы бежали, спотыкаясь о сорняки и неровности на тропинке. — Эй, что случилось?! Бабушка проснулась? — Испуганно проскулил Витя. Я дотащила его до входной двери, поправила футболку и перевела дыхание, строго глядя на брата. Тот лишь в ответ смотрен на меня своими круглыми светло-зелеными глазами и выкручивал свои пухлые пальцы, измазанные малиновым соком. — Скоро теть Зоя в гости зайдет, а тебе еще нужно успеть умыться. Иначе мы оба получим по загривку. Когда он, хорошенько подумав над моими словами, наконец, с готовностью кивнул, я тихонько открыла дверь, чтобы та предательски не заскрипела, и впустила его внутрь. Теть Зоя, словно чувствовала, зашла к нам аккурат через минут пять как бабушка проснулась. Та нередко после сна была в недобром расположении духа, и словами не передать, как мы с Витей обрадовались тому, что соседка примет этот удар зловредности на себя. Стоило упомянуть, что с нами бабуля обходилась куда строже в приступах дурного настроения, но если рядом с ней присутствовал кто-то посторонний, то она старалась немного сдерживать свою вредность. Лишь немного. Витя читал сказку в соседней комнате, а я на кухне намывала банки с крышками в тазике для будущих закруток, пока бабушка поила соседку чаем за столом и угощала конфетами с печеньем. Слушала вполуха, о чем они говорят. Сначала теть Зоя рассказывала о том, что на ферму привели много хорошей каши, и работники фермы воруют ее мешками, упомянув, что и нам бы следовало натаскать хотя бы пару ведер для скота. Затем пошла нудная и непонятная мне болтовня о каких-то квитанциях на почте. Многие сложные слова мне были незнакомы. А я тем временем усердно оттирала очередную банку от годовалых загрязнений и мысленно молилась, чтобы соседка ненароком не проболталась о том, что видела меня возле собачьей будки. В какой-то момент она, видимо, заметила, как легко я вовлеклась в процесс и тут же принялась меня нахваливать. — Ну невеста у тебя растет, Вера Николавна! Как не посмотрю: то в огороде копается, то белье стиранное развешивает, то ягоды в тару собирает, а теперь вот — как она тебе банки намывает! Я сама так не мою. От подобных речей мое смущение переросло в глупый ступор. Руки мои замерли на банке, а я оторопело уставилась на мыльную пену в тазике. — Да ты что, Зой! Ерунды не городи, девка всегда должна работать в доме, иначе это не девка, а черти-что. — Бабушка отмахнулась рукой от ее слов. Даже периферийным зрением этот жесть различить было не трудно. Она всегда с раздражением отмахивалась от неугодного мнения, как от приставучей осы. — Они у меня вообще вдвоем наказаны. Отпустила их туда, на Запруднюю, с ночевкой. Думала утром прибегут, а они, представляешь, только к девяти вечера пришли. Говорят, от гусей отбивались, пройти не могли. Тяжелый смех соседки прокатился по комнате. Не смотря на отдышку и низкий голос, смех ее всегда казался нам с братом заразительным. Трудно было хотя бы не улыбнуться. Но только не бабуле, она все еще сидела совершенно серьезная и негодующе поджимала губы. — И за что же ты их наказала? За то, что они гусей испугались? — За то, что пришли поздно. Так еще и кролика печенного притащили такого, что... это был уже не кролик, а фарш! В общем, теперь они у меня из дома не выходят просто так, только если в огород или в туалет. И в этот момент меня будто стрелой пронзило. Я отвлеклась от банок и подняла на теть Зою округлившиеся глаза. Она смотрела на меня в ответ, и в ее светлых зрачках сверкнул хитрый огонек. Сомнений не осталось. Она догадывалась, что возле конуры я сидела явно не с бабушкиного дозволения. Ну вот. Если сейчас она скажет об этом, то нас никуда не выпустят до конца июля. — Ладно тебе, Вер. Это же дети. У них в этом возрасте шило в жопе играет, — неожиданно вступилась за нас соседка, поправив вазочку с печеньем и сложив мясистые руки на столе в замок. — Понимаешь, им нужно вот это вот все: скакать, носиться, гулять допоздна, жрать че не попади. Иначе они тебе весь дом разнесут. Я вон, своего вырастила. Чуть ли не выгоняла из дома, лишь бы не устраивал мне хаос. — Я своего тоже вырастила. Даже двоих! — Без промедления возразила бабуля. — Так старший твой спортом занимался. Ему было куда эту энергию направить. А вот младший — отец этих двоих... Думаешь, я не помню, как он цыплят топил в банке и истерики тебе закатывал, когда был в их возрасте? А эти целыми днями в огороде на грядках сидят, носы опустили. — Женщина указала коротким кивком в мою сторону, и мне стало не по себе. Не хватало еще потом получить по шапке только за то, что за нас кто-то заступался. Впрочем, где-то в закромах своей души я тайно болела за соседку и надеялась, что ей все же удастся достучаться до бабули. — Дай ты им уж побегать. Они, небось, в Москве этой своей и без того в квартире, как в клетке птичьей. Так пусть тут хоть оторвутся. Здесь тебе ни наркоманов, ни маньяков всяких разных, только лисы дикие да клещи. — Теть Зоя внимательно посмотрела на бабушку, заглядывая в серые, слегка выцветшие глаза, но так и не нашла в них отклика, а потому поспешила перевести тему, пока та совсем не рассердилась. Темперамент у нашей бабули был не из легких. — Я тут на Запруднюю ходила к Козякиным. Встретила их родственников, переговорили немного. Говорят, сегодня уезжают обратно в город. Ты хоть передай им банок каких, картошки немного. А то некрасиво как-то, чтобы родственники из деревни ни с чем возвращались. В комнате повисло напряженное молчание. По строгому морщинистому лицу бабушки было видно, что она раздумывает. — Хм... Ты права. — Она согласно кивнула и обратилась ко мне, повернувшись в корпусе. — Так, хватит уши здесь греть. Потом домоешь. Лучше иди яиц собери три десятка, потом спустишься в погреб, а я тебе скажу, какие банки достать. Витю позови мне, пусть овощей в пакет соберет и... Конечно же я даже дослушивать не стала. Тут же подскочила на ноги и выбежала на улицу, на ходу подхватив пальцами небольшое пластиковое ведерко, которое мы использовали для кормежки кур зерном или сбора яиц. В мыслях то и дело крутилась импульсивная благодарность нашей соседке. Наконец-то мне перепал предлог вновь увидеться с Русланом.

***

— Вась, ты куда так спешишь? — Взволнованно отозвался брат, кое-как поспевающий за мной. Я даже не обернулась, хоть его бестолковые вопросы раздражали меня всю дорогу. На самом деле, я и вправду чуть ли не бежала. Волнение в груди от предвкушения встречи с Русланом перерастало в какую-то иррациональную панику. И в то же время мне до безумия, до какой-то пугающей одержимости не терпелось поскорее увидеть его. Вот только, что я ему скажу? "Эй, привет, дружище, давно не виделись"? В голове сразу прорисовался образ, где я хлопаю его по плечу — полная ерунда. Или может "Давай посидим, как в тот раз, только недолго, а то меня опять вздрючат"? Еще лучше. Зачем мне вообще к нему приходить и о чем-то просить, если наши взаимоотношения петляют от приятельских к неприязни? Быть может, теперь он уже... Я вдруг затормозила и встала как вкопанная от спонтанной мысли, что Алена со своими слишком взрослыми интересами для нашего возраста, уже давно могла запудрить Руслану мозги и переманить его на свою сторону, а заодно настроить против меня. Корзинка с тремя десятками яиц выскользнула у меня из рук и приземлилась дном на мягкую траву. — Васька, ты чего?! — Завопил Витя, подскочив к бедной корзинке. — Яйца все побьешь! Бабуля потом ругаться будет. К собственному удивлению, я пришла к осознанию, что мне совершенно нет дела до наказаний. Даже если это ремень деда с тяжелой бляхой или гибкий прут — все это не так страшило, как насовсем лишиться возможности общаться с Русланом. Терпеть его капризы, спорить с ним, изображать недовольство, а затем украдкой любоваться тем, как поблескивает серьга в его ухе или проступают ямочки, когда он так по-ребячески смеется или улыбается. — Все нормально. — На автомате пробормотала я, опустившись на корточки перед корзинкой. Несколько из яиц действительно побились, но их было от силы штуки четыре. Аккуратно вытащив измятую склизкую скорлупу, с омерзением отбросила ее на траву. Остальная жижа, включая поврежденные желтки сама по себе стеклась ко дну и просочилась сквозь дырки в плетении. Витя молча наблюдал за мной, сидя рядом на корточках. — Нам еще повезло, что мы Ведилиным несем. А ведь он прав. Я была уверена, что из-за каких-то четырех разбитых яиц Ведилины обижаться не станут. Они даже считать не станут. А вот если бы на их месте были бы родители Санька с Никитосом или Викины — те сразу бы догадались, что часть им не донесли, и непременно пожаловались бы об этом бабушке. — Повезло, — вторила словам брата и выпрямила колени, подцепив пальцами крепкую ручку корзинки, а затем устремила на него серьезный, строгий взгляд. — Но ты все равно об этом лишний раз не трынди. Понял? С приходом в гости к Ведилиным мы лишь окончательно убедились, что до точного количества яиц им не было никакого дела. Все суетились, ходили туда-сюда по дому и грузили в машину сумки с вещами. Витя помогал дядь Сереже с его сыновьями, я же сидела на кухне, нависая кислой миной над чашкой остывшего чая и молча наблюдала за тем, как Машка снимает с диванов и кроватей постельное белье, а затем пакует в сумки. Наверное, она собиралась их постирать в Москве и привезти их назад в следующий раз. Может быть, этим летом, а, может, и следующим. Было чертовски тягостно осознавать, что из-за набежавшего дурацкого смога они уезжают обратно в Москву. Никаких тебе больше веселых игр, свободы и приятных разговоров у костра. Но еще хуже мне становилось от мыслей о Руслане. Потому что к осени я вернусь в Москву и еще не раз увижусь с Ведилиными, а вот с Русланом... Спустя долгие минуты пасмурного молчания я деликатно прокашлялась, как бы подготавливая себя к нелегкому разговору. Одно только упоминание о нем стоило мне невероятных сил. Слишком неловко. Слишком интимно. Слишком волнительно. — Слушай, Маш... — М? — А ты не знаешь..? — Мне было довольно сложно не видеть ее , не иметь возможности считать ответную реакцию. Своего рода, я чувствовала себя голой, начиная этот непростой разговор. — То есть... ты не в курсе, как сейчас дела у... у Руслана? Тишина. Она давила на уши. Рисовала в голове ужасные образы смеющейся надо мной тетки. Заставляло сердце тарабанить по внутренней стенке груди. Поэтому когда лицо Маши вдруг показалось в дверном проеме комнаты, первое, что мне подумалось — сейчас начнутся язвительные комментарии. "А я так и знала, что он тебе нравится! Ха-ха!" Смешинки в ее болотных, слегка прищуренных глазах было видно даже с моего места. И каково же было мое удивление, когда вместо ожидаемого ехидства, тень понимания просочилась в выражении Машкиного лица, сделав его более серьезным. Маша показалась передо мной в полный рост, сложив руки на груди и припав плечом к дверному косяку. — Мне не хочется тебя расстраивать, Вась, но Руслана не видно с того дня, как прилетел смог. И его надоедливого братца тоже. — Хочешь сказать, что они... — Не знаю, — перебила тетка прежде, чем шок начал проникать ко мне в мозг своими ледяными иглами. — Я думаю тебе стоит самой зайти к нему в гости и узнать что да как. — Вот уж чего не хватало. — Фыркнула я, поднимаясь с места, и чуть не обронила кружку, когда задела ее локтем. Благо, в ту же секунду поймала, лишь расплескав остатки чая по столу. Заметив на себе пристальный и многозначительный взгляд Машки, я поняла, что спорить не было смысла. Мы обе знали, что мне необходимо заглянуть к Руслану, потому что если не сделаю этого — то могу пожалеть об этом в будущем. Так что я решилась сделать это, пока Ведилины еще не уехали. Широкая пыльная дорога, пересекающая полянку, усыпанная множеством овечьих горошин, разделяла нас недолго. Я стояла перед металлической серой калиткой и с ужасом понимала, что не могу даже поднять руки, чтобы просто толкнуть дверцу. Казалось, стоит только прикоснуться к холодному и неровному металлу, как из дома тут же выскочат его родственники и начнут ругаться. Или покажется брат Руслана и начнет меня высмеивать. Ситуации рисовались самые абсурдные, но детский мозг легко им верил. Верил и боялся. Возможно я бы и простояла так до тех пор, пока не завелась машина родственников или пока кто-то из живущих в этом доме сам не вышел на улицу по какой-нибудь нужде, если бы на повороте не показалась Сверчкова, ведущая свою козу с поля за ошейник. Заметив меня, Алена сузила взгляд и тут же перебросила его на дом, возле которого я стояла, будто бы выстраивая у себя в голове логическую цепочку. В этот раз на ней был мешковатый сарафан в пестрый мелкий цветок, а волосы собраны в длинную косу набок. С этой козой она походила на какую-нибудь сельскую девицу из отечественных фильмов про войну. Я хотела было отойти от калитки подальше, но это в любом случае уже не спасло бы. Вор пойман на месте преступления. Однако вину еще можно было загладить, немного схитрив. — Ты что здесь забыла? Да еще и у калитки Руслана, а? — Остановившись возле меня, Алена подоткнула свободной рукой под ребром и с вызовом уставилась на меня. По румяному лицу было видно, как ей не терпится уличить меня в в чем-нибудь, над чем она сможет потом посмеяться. — Тебе какое дело? — В любви признаваться пришла? От такого откровенного вопроса, похожего на правду, я едва ли не поперхнулась. Следовало поскорее взять себя в руки. Отнекиваться от того, что я действительно собралась стучаться к Руслану я не стала, а лишь сложила руки на груди и с притворным спокойствием уставилась в ответ. — В тот день, когда я была здесь в последний раз, я потеряла свое колечко. — Я не помню, чтобы на тебе когда-либо были украшения. — С подозрением отозвалась Сверчкова, в подтверждение гуляя взглядом по моим рукам, шее, мочкам ушей. Это была чистая правда. Я очень не любила носить разного вида цацки, потому что не переставала их чувствовать на себе и не могла ни на чем сосредоточиться, кроме ощущения кольца на пальце или веса кулона на шее. — А ты ведешь какую-то отчетность по моим украшениям? — Вопрос вышел риторическим, и он произвел нужный мне эффект. Цокнув языком, Алена закатила глаза и вновь устремила на меня пытливый взор светло-голубых глаз. Она больше не будет допытываться до мелочи. — И ты думаешь, что оно именно здесь? — Я уже все обыскала. Остался только этот двор. — Соврала без промедления. — А чего раньше не пришла? — Она с легким раздражением дернула за ошейник козы, которая, заприметив аппетитный цветок розового клевера, попыталась дотянуться до него губами. — Была наказана. — Ясно. Ну тогда тебе лучше зайти попозже зайти, сейчас дома нет никого. — А где же они? — Они? — Сверчкова самодовольно улыбнулась. — Это дом моей соседки Тамары Васильевны. И живет она здесь одна, а сейчас в садике, борщи, наверное, варит. Мы смотрели друг на друга. Я — с удивлением, она — с хитрым удовольствием. Будто терпеливо выжидала, когда я попадусь на заманчивый крючок. Так передо мной предстал выбор. Либо сделать вид, что этой информации мне достаточно, либо насытить любопытство давней неприятельницы и дать понять, что мне небезразличен ее сосед. В какой-то момент ее терпение лопнуло. — Ну ладно, мне пора. Удачи найти кольцо. Алена вздернула подбородок и со скучающим видом прошла мимо меня. Но как только ее рука схватилась за черную узорную калитку, я не выдержала: — Подожди! — Сверчкова застыла на месте, только голову повернула в мою сторону, вскинув правую бровь. Я почувствовала, как под кожей начинает зудеть от внутренней борьбы. С одной стороны, мне ужасно не хотелось давать ей плодородную почву для дальнейших издевок, но с другой... — А Руслан? Где они с братом? Вот оно — истинное удовлетворение, расползающееся победной улыбкой, загоревшееся огнем в голубых глазах. Глядя на нее исподлобья, я поджимала от досады губы и лишь поскорее хотела получить ответ, а затем закончить этот глупый разговор, сыгравший явно не в мою пользу. — Так они в Москву уехали пару дней назад. — Как уехали... А дальше — все как в тумане. Воспоминаний практически не осталось. Помню только надменную ухмылку Кузнецовой, белую козу. Небольшой отрывок, как мы с братом стоим на лужайке и машем рукой уезжающей машине Ведилиных. А затем мы поднимаемся по взгорку у моста, возвращаясь домой. Витя замечает дорожки слез на моем лице и начинает успокаивать, приговаривая, что не стоит из-за этого расстраиваться, ведь уже почти через месяц мы снова увидимся с Ведилиными, только уже в Москве. Вот только он не понимал истинной причины... Я ревела несколько дней подряд, но только украдкой, чтобы бабушка не заметила. Ревела, пока мыла посуду, стоя к ней спиной, и шум воды заглушал всхлипы. В огороде, пользуясь уединением. В туалете. И даже каждый раз перед сном, стоило бабуле выключить телевизор и отправиться в свою комнату спать. Сколько бы дней не пролетало, меня не покидало ощущение, что я потерпела невосполнимую утрату. Ведь у меня не осталось никакой информации о Руслане. Ни фамилии, ни номера телефона, ни точного адреса. Только имя. Сколько еще в Москве таких Русланов-футболистов? Для меня был только один. А еще с каждым новым днем где-то в груди прорастало пугающее чувство, выжигающее все нутро. Это была глубокая обида и затаенная ненависть к бабушке. С каждым упреком, с каждым последующим наказанием я прокручивала в голове те две недели, которые она нас держала взаперти. Те славные две недели, за которые я могла бы наладить дружбу с Русланом и узнать о нем еще хоть что-то. Навсегда потерянные две недели. Многое я терпела, как должное: строгие наказания, побои, высокие требования, тяжелый труд. Но только не это. Потому что все вышеперечисленное никогда не приносило столько боли, как страх никогда больше не увидеть его. Того вредного курящего парнишку с соседней улицы, которого воротило от вида требушины и который не выносил одиночества. Так для меня пролетел август — последний месяц лета.

***

Конец зимних каникул. Вещи почти все уже собраны, а завтра останется только сесть на электричку до Москвы и вновь погрузиться в школьную рутину. Подготовка к экзаменам, горы книг и мотки истраченных нервов. Я сидела на кухне на выложенных старых куртках поверх широкого железного сундука. В нашем детстве в нем хранились крупы и конфеты, а теперь там не было ничего, кроме покрытого слоем пыли мелкого барахла. Бабушка стала слишком старой, чтобы каждый раз самостоятельно открывать тяжелую крышку сундука, да и конфет в этом доме уже не водится в таком большом количестве, ведь мы с братом уже выросли. Одной рукой прижимая к себе собранные колени, а второй удерживая навесу чашку горячего чая, я смотрела через стекло ветхой оконной рамы. На улице было уже темно, но я все равно могла различить в сумерках очертания высоких сосен возле нашего дома, крыши сараев, в которых когда-то содержался скот. И даже видела крупные хлопья снега, спокойно оседающие на сугробы перед окном. До сих пор не верилось, что вместо заданной литературы все каникулы ушли на воспоминания о том минувшем лете две тысяча десятого года. Когда горели торфяники в Москве. Когда я впервые испытала настоящее чувство влюбленности. Помню как, вернувшись обратно в Москву, я уже не смотрела на одноклассника Тимура прежним взглядом. Мне не было до него никакого дела. Зато было дело до книжек. Сама не заметила, как легко вовлеклась в чтение, и погрузилась в него с головой. Хотя раньше данное занятие легко можно было отнести к списку наказаний. Мне нравились короткие невинные романтические истории. После прочтения каждой такой, я надолго уходила в себя, прижав книжку к груди. Было интересно заново прокручивать сюжет, представляя себя и Руслана на месте главных героев. Думать о том, как бы он повел себя в этой ситуации, что сказал бы. И почти всегда он язвил и вредничал. С нашим возвращением той осенью мама практически сразу поняла, что со мной что-то не так, и мне пришлось поделиться с ней своим самым укромным секретом. Тогда она сказала то, что воодушевило меня надолго. Она предположила, что это не последняя наша с Русланом встреча, что он, скорее всего, еще приедет следующим летом. И, хоть маме не совсем понравилось то, что он ощутимо старше меня, она поддержала меня при условии, чтобы я не рассчитывала на поцелуи до шестнадцати лет. Даже в щечку. Но следующим летом Руслан так и не приехал. Я ждала четыре года, постоянно рисуя себе красивые сюжеты и надеясь, что со следующим приездом в деревню мне все-таки повезет. К пятнадцати годам Руслан совсем забылся. Его образ сам стерся из головы, и в редкие вечера даже при сильном желании мне не удавалось вспомнить черты его загорелого лица. Только помнила сверкающую сережку в ухе и милые ямочки. Пошло шесть лет с того лета. Теперь я грезила не о том, чтобы вновь оказаться в компании соседского парнишки, а о том, как бы поскорее закончить одиннадцать классов и поступить на журналиста. Построить большой дом в дали от города, где будет много растений и своя библиотека из прочитанных мною книг. А с недавних пор к этой мечте добавился пунктик "завести большую собаку с белым окрасом и назвать ее Графом". Мне уже виделось, как я бегаю за ним по всему участку, бранясь и ругаясь матами, стараюсь изловить его за шкирку, чтобы он не вытаптывал мне посаженные цветы. В отличие от Графа из моего детства, которого мне было до безумия жалко, новый сможет свободно гулять по участку и дому. От такой картины на лице проступила улыбка. Больше, чем семью, я любила только животных. Единственным исключением являлась моя бабушка, которую я не любила вообще. С того года я серьезно обиделась на нее, и обида эта постепенно стала перерастать в холод. И пусть Руслан давно позабылся и стал лишь приятным воспоминанием, наши с бабушкой отношения оставались натянутыми. Я приезжала к ней только ради галочки, чтобы мама лишний раз не переживала за то, как поживает ее свекровь. И потому что Витя зарекся не появляться здесь, пока жива бабуля, а проверять ее время от времени кому-то надо было. Да и мне все же было полезно иногда отдыхать от городской суеты. От всех этих толп в час пик, от горького воздуха и ежедневных новостей о том, как где-то кого-то зарезали или ограбили, от которых меня посещали страшные мысли. Мысли о том, что у всего есть финал. И у людей тоже. Больше всего было страшно за бабушку. Потому что ее финал был ближе всего. И хоть я не любила ее в достаточной мере и не могла назвать хорошим человеком, но мне совершенно не хотелось с ней расставаться навсегда. А рано или поздно проститься все же придется...