Как убить свою любовь

— А помнишь Антошку? — Оля улыбается, погружаясь в воспоминания, — Ну, тот, который в третьем классе так боялся Наталью Сергеевну, что испугался и описался на уроке? Помнишь? — Ага, — коротко кивнул Егор. Еще бы он не помнил. Антошку два года подряд дразнили Ссыкуном и Ссыклом. — А в пятом как в поход ходили, помнишь? Вася еще тогда принес откуда-то два литра пива и напился, — рассмеялась Оля. — Ага. По большому счету, Егору было неважно, что она говорит. Главное — ее улыбка. Главное, что она смеется, вспоминая их школьные будни. То хорошее, чего больше нет. И не будет. Главное, чтобы она снова не… — Выпусти меня, а? — Оля резко прекратила смеяться. — Ну Егоркааа… Ну вот. Опять. Когда она так тянула «а», Егор таял. Особенно, когда она делала это так жалобно. Он бы сделал ради нее все, что угодно. Особенно, когда она так просит и смотрит. Все, что угодно — кроме того, о чем она просит сейчас. — Не могу, Олик. Правда не могу. — каждый раз Егор чувствовал себя виноватым перед ней. — Сволочь. — глаза Оли вспыхнули ненавистью. Егор уже привык к таким резким переменам ее настроения за две недели. — Я тебя ненавижу, сволочь, — выдохнула Оля. …или не привык. Вот эти слова слышать было все еще больно. — Олик, ну я же тебе говорил: я не могу. — в который раз оправдывался он, — Там очень опасно. Если с тобой что-нибудь случится плохое, я себе не прощу. — ДА СО МНОЙ УЖЕ СЛУЧИЛОСЬ ПЛОХОЕ! ТЫ! ТЫ СО МНОЙ СЛУЧИЛСЯ!!! — закричала девочка, и в ярости ударила кулачком по прутьям клетки. Отдернула руку и заплакала — не сколько от боли, сколько от бессилия. Ее хрупкие плечики задрожали. Она снова плакала. Обычно так их разговоры кончались всегда. Егор тяжело вздохнул и начал вставать. Ничего не меняется. — Подожди. — Оля ухватилась за решетку обеими руками. Она была прекрасна. Как всегда. Даже в слезах, даже с грязными дорожками от слез на лице — прекрасна. — Ты…ты можешь хотя бы сказать моей маме, что я жива? — девочка с надеждой посмотрела на него, перестав плакать, — Чтобы…чтобы мама не волновалась. Оля всегда была хорошей девочкой. Егор вспомнил шероховатую рукоять топора — слишком тяжелого для его четырнадцати лет — шепот «Простите меня, Татьяна Семеновна…», молчание в ответ и пустоту в глазах… А потом — резкий взмах, мерзкий, отвратительный чавк. Тошнота, нестерпимая горечь во рту, и — прохладный склизкий комочек на щеке. А потом его снова стошнило. Егор почувствовал, как от воспоминаний снова поднимается волна, тяжелый комок перемалывает его внутренности, поднимаясь к горлу… — Не могу. — покачал он головой. И бросился наружу. Но, прежде чем он успел захлопнуть дверь подвала, он все же услышал ее крик: — Сволочь!