Как убить свою любовь

Егор плакал. По-девчоночьи, навзрыд. Он не успел. Они нашли ее раньше. Он три раза ударил топором, и эти двое обмякли — мальчик уже научился бить точно в голову. Рукоять, скользкая от крови, чуть не вылетела из его руки на втором ударе. Но было уже поздно. Оля хрипела на его руках, из раны на ее шее толчками выплескивалась кровь. Он бережно нес ее, не замечая, как ее кровь смешивается с кровью из его ран. Он пришел в себя только добравшись до подвала. Не помнил, как дошел, как отбивался по дороге — не очень удачно, возле локтя красовался глубокий укус. Ведь он выбежал из дома без защиты. Но было плевать — у него на руках только что умерла его любовь. Егор тихонько, кончиками пальцев, погладил Олю по щеке, оставив кровавые разводы. Казалось, будто девочка спит. И это была почти правда. Пройдет еще пара минут, и она откроет глаза. Но Егор хотел запомнить ее такой, как сейчас. Красивой. Спокойной. Любимой. Мальчик занес топор над головой. Перед глазами мелькнули воспоминания: паника, ужас, толпа. Мама отрывает от папы кусок — прямо от щеки. Торопливо жует, а кровь течет по подбородку вперемешку со слюной и слизью. Папин топор, расколовший ее голову напополам. Топор, который держали его, Егора, руки. Потом торопливый бег по городу, до дома Оли. Десяток судорожных ударов по двери — ему повезло, что дверь в квартиру Оли была новомодной, из легкой, но непрочной стали. Второй раз ему повезло, когда он увидел в коридоре Олину сестренку, Соню — с наполовину съеденным лицом. А ее мама, всегда добрая и веселая Татьяна Семеновна, ломилась в комнату своей старшей дочери, оставляя глубокие следы ногтей на дереве, и не замечая, что из-под сломанных ногтей сочится вязкая, чёрная слизь. «Простите меня, Татьяна Семеновна», одними губами шепнул мальчик, занося топор над головой. Мерзкий чавк, склизкий и холодный кусочек чего-то на его щеке… Его стошнило прямо в коридоре. Егор нашел Олю в ее комнате, куда так озверело ломилась ее бывшая мать. Девочка пряталась в шкафу. Когда Егор заглянул в Олины глаза, то сперва испугался, что она тоже…тоже превратилась. Но чуть позже он понял, что такой пустой, смотрящий в никуда взгляд — просто глубокий шок. Когда девочка пришла в себя, она ничего не помнила о случившемся. Сперва Егор закрыл Олю в клетке, потому что боялся, что ее все-таки успели укусить. Потом — потому что так проще было ее защитить. Снаружи — опасно. Оля шевельнулась. Егор дотянулся до замка, не отпуская Олю, все так же баюкая ее на груди. Щелкнул язычок замка. Взгляд зацепился за разлитое на полу персиковое варенье. А ведь сегодня он просто хотел ее немного порадовать… Егор вспомнил, как он нашел эту банку в разгромленном супермаркете, как его окружили Они, зажав в мясном отделе. Как было страшно, что он умрет. А потом он вспомнил, что дома его ждет Оля. Что ему есть, к кому возвращаться. И он понял, что не умрет. — Я не умру. Слышите вы, суки! — голос мальчика срывался — не от страха, просто голос ломался, еще не став взрослым, — Слышите?! Я не умру! Меня ждет Оля, и я вернусь… Я бессмертен, слышите, вы! …Это было очень тяжело — вернуться. Его много раз кусали за руки, но спасали журналы, примотанные скотчем под свитером и зимние лыжные перчатки. Два раза его валили на пол и наваливались сверху, но он все же выжил. Потом, когда Егор оглянулся, он насчитал четырнадцать мертвых тел. Окончательно мертвых. Толстую куртку порвали на лоскуты, мальчик был весь в черной слизи и рвоте, сердце рвалось из груди. Все тело болело — потом, в душе, он увидит, что руки и ноги почернели от синяков. Зато в рюкзаке была банка с персиковым вареньем. Оля дернулась снова. Мальчик выпустил ее из рук. Дотянулся до своего верного топорика. Как убить свою любовь? Это просто. Нужен лишь топор, и очень много любви… — Не бойся, Олик, — прошептал Егор, — Не бойся. Я останусь с тобой. Коротко чавкнул топор.