"До" и "после"

Власть — это когда ты знаешь, что тебе позволено абсолютно всё, но ты никогда не сделаешь всё абсолютно.

Нарастающая осенняя агония сменяется временным потеплением. Так бывает, когда, казалось бы, безнадёжные больные вроде бы идут на поправку. Но такое случается обычно перед самой смертью. А пока… Пока уже почти голые деревья перестают дрожать, стыдливо сжимаясь, и пытаются впитать так недостающее им тепло скудного осеннего солнца. Птицы деловито щебечут, перепархивая с ветки на ветку, будто разносят между деревьями послания друг другу: «— Мы скоро умрём. — Нет, не может быть. Посмотрите, какое синее, яркое небо. Почувствуйте, как греет нас наше солнце. Вы же чувствуете это тепло? Чувствуете? — Это обманчивое тепло. Вы сами себе его придумали. — Нет… нет… — Мы все скоро умрём…» Размотав заскорузлую проволоку, выполняющую роль замка от честных людей, ты толкаешь металлическую калитку. Та, скрипя и вздыхая, нехотя поддаётся. Когда-то она была приятного светло-зелёного цвета, сейчас же краска облупилась, вздувшись пузырями и растрескавшись в некоторых местах. Оттуда проглядывает ржавчина, будто выбирая момент нанести окончательный сокрушающий удар и захватить территорию полностью. Забор из бетонных секций со временем особо не изменился, а вот двор зарос бурьяном, который доходит до пояса там, где когда-то был ровный газон. Вымощенная тротуарной плиткой дорожка так же уныла и запущена — особо настойчивая трава пробивается и сквозь камни. И дорожка, и весь двор занесены листьями. Ты идёшь к дому и поднимаешься на крыльцо, попутно замечая отколовшуюся с него облицовку и новые трещины в кирпичной кладке стен. Так всегда происходит, когда в доме никто не живёт. И происходит достаточно быстро. Битый час проковырявшись ключом в заржавевшем замке, ты входишь в тёмное помещение старого дома. Этот дом, он словно пасть чудовища поглощает тебя целиком и полностью. Обрушивается темнотой, пустотой, пыльным и затхлым запахом застоявшегося воздуха. Дверь захлопывается за твоей спиной от порыва ветра, истошно скрежеща покосившимися петлями. Ты делаешь несколько шагов, терпеливо выжидая, пока к сумраку привыкнут глаза. Половицы деревянного, местами прогнившего пола, зловеще скрипят под подошвами твоих ботинок. Ты движешься не глядя, интуитивно помня расположение комнат. Прямо и направо — небольшая кухня, санузел и второй выход во двор. Налево — две комнаты. Та, что когда-то служила гостиной, и спальня. Там есть ещё и смежная со спальней третья комната. Когда-то ты проводил в ней достаточно много времени. Ты не идёшь туда, ты идёшь прямо и до упора — эта комната была комнатой твоей бабушки при её жизни. А после ты планировал сделать там удобный холл с камином, да так и не дошли руки. Ты просто запер комнату, оставив там всё так, как было, и никого туда не впуская. Ты помнишь этот дом ещё светлым и чистым, пусть не новым, немного обветшалым, но в нём всегда было уютно и тепло. Ты хотел сделать перепланировку, возможно, достроить второй этаж с широкой мансардой, но жизнь распорядилась иначе. Теперь здесь запустение, сумрак и холод. Мебель и полы укрыты слоем пыли, которая поднимается душной взвесью, растревожившись от твоих шагов. Штукатурка со стен в некоторых местах осыпалась, оставив открытые зияющие раны. Сколько ты здесь не был? С того самого момента, как твоя жизнь разделилась на «до» и «после». В твоей жизни был не один переломный момент. Но самый первый из серьёзных — он случился здесь, в этом доме. Доме, который ты любил, в котором проводил время и который собирался обустроить, осовременить, реконструировать. Дом будто отомстил тебе — цинично и жестоко. Но ведь и ты поступил с ним не лучшим образом, превратив его в «дом свиданий», как выразилась бы бабушка, а ты… Ты всегда называл его своим борделем. Пусть в шутку, но дом шутки не оценил. Ты толкаешь дверь в бабушкину комнату. Заходишь, осторожно переступая через какие-то вещи, валяющиеся прямо на полу. Бардак и хаос везде. После того, как в доме работали криминалисты, эксперты и следственная группа, всё в том же виде и осталось. Бардак с хаосом и внутри тебя тоже. И сейчас ты очень похож на этот дом. Когда-то, будучи светлым, искренним, приветливым, ты превратился… В то, во что превратился. Ты ставишь на стул, покрытый пыльным вязаным ковриком, свою сумку. Вместительная спортивная сумка свисает с края стула и падает, когда ты, неловко повернувшись, задеваешь её ногой. Не подбираешь, кладёшь на стул чехол с ноутом и, даже не отряхивая покрывало, ложишься на бабушкину кровать, сжимая в ледяных пальцах связку ключей. Это место всегда успокаивало тебя ещё с самого детства. Ты помнишь, как забирался в кажущуюся тогда такой высокой кровать с горкой подушек, а бабушка, сидя на вот этом самом стуле с вязанием в руках, рассказывала тебе добрые старые сказки, поблёскивая очками. И она сама, и комната, казалось, просто дышали уютом и спокойствием. Ты тогда быстро засыпал, а бабушка, оставив включённым ночник, уходила спать в гостиную. Сейчас спокойствие не приходит, что и немудрено. Но ты инстинктивно пришёл именно сюда, на это место. И шаря по комнате уже привыкшими к темноте глазами, ты отчаянно пытаешься найти что-то, за что можешь зацепиться. Что удержит тебя. Что позволит тебе хотя бы глубоко вдохнуть, справившись с поверхностным учащённым дыханием и нарастающей паникой. Старый, громоздкий шкаф в углу комнаты. Сломанные часы на стене. Заколоченное фанерой окно с давно разбитыми, как и во всём доме, стёклами. Остатки частично оборванной шторы, свисающей с карниза унылой бесцветной тряпкой. Горшок с безнадёжно засохшим цветком — ты никогда не запоминал их названий. Старые портреты бабушки и деда на стене. Это ты знаешь, кто изображён на этих фотографиях, но сейчас лиц не видно — пожелтевшие и потускневшие — они ещё и щедро присыпаны пылью, прикрыты свисающей клочьями паутиной. Поддавшись мимолётному порыву, ты поднимаешься, идёшь к портретам и, оторвав кусок от бывшей шторы, протираешь их от паутины и пыли. От ветхости штора рассыпается в твоих руках. Ты отворачиваешься от изображений, что с укором смотрят прямо тебе в глаза. Ко всему прочему коктейлю ощущений примешивается ещё и стыд. Это невыносимо, когда они так смотрят на тебя. Но ещё более невыносимо, что не только смотрят, но и знают, что ты из себя представляешь. Ты выходишь из комнаты и, как одержимый, бредёшь в сторону спальни, спотыкаясь о разбросанные по полу коробки, книги, диски. Что-то хрустит под ногами, но ты не обращаешь внимания. Сейчас ты похож на какое-то безумное привидение, шастающее по мёртвому дому со связкой ключей в руках. Ключи позвякивают в такт твоим шагам. Половицы скрипят. Ты слышишь какую-то инфернальную мелодию, образующуюся из какофонии этих, издаваемых твоими движениями, бестолковых звуков. Ты здесь чужак, агрессор — ты разрушил тишину и покой этого дома. Сам создал, сам же и разрушил. Содрогаешься. Замираешь. Тишина пульсирует в ушах и злобно дышит из углов. Ты проходишь через спальню и стоишь перед входом в ту комнату, которая всегда ассоциировалась у тебя с удовольствием. С особым удовольствием. Та самая комната, где ты обычно… Именно там он и повесился — твой первый мальчик, с которым ты впервые фатально потерял контроль.