"До" и "после"

Дрожащими пальцами ты толкаешь дверь. Она заперта. Ну конечно же, она заперта. Ты перебираешь пальцами ключи. Не думая, зачем. Просто открываешь дверь. Прямо напротив входа — зеркало во всю стену. Тебе нравилось следить за их эмоциями в отражении. Эмоциями тех, кто в твоём сопровождении переступал порог этой комнаты. Сейчас безучастная амальгама тонет во мраке. Чёрное мутное зеркало всё же отображает твой силуэт. Ты подходишь ближе. Ещё ближе. Говорят, зеркала всё помнят. Ты с тревогой вглядываешься в глубину холодной поверхности. Ты сам не знаешь, что ты хочешь там увидеть. Или, лучше, не увидеть. Отворачиваешься спиной к зеркалу. Смотришь на стены. Сейчас они девственно чисты, но когда-то по ним в строгом порядке были развешены разнообразные девайсы. Целая коллекция. Одних флоггеров шесть штук. Что-то ты приобретал у специалистов, что-то делал самостоятельно. Отдельным рядом висели тяжёлые ударные. Отдельным — разогревающие. Паддлы, стеки… Ты вздыхаешь. Переводишь взгляд на другую стену. Там находился так называемый андреевский крест. Цепи. Сейчас ничего этого нет. Остатки крюков и креплений, зияющие дырами отверстия в стенах, просверленные для монтажа подвесов. Раньше всё располагалось чётко по своим местам, упорядочено. Ты всегда любил порядок. Порядок и правила. Правила — это единственное, что может служить инструментом для объединения двух взаимоисключающих противоположностей — свободы и диктатуры. В этой комнате всегда был идеальный порядок. Даже сейчас она выглядит наиболее чистой из всех помещений в доме, хотя вездесущая пыль добралась и сюда, и именно эта комната обыскивалась с максимальной тщательностью. Ты снова осматриваешь помещение. Трещина, расколовшая зеркало на три части. Это твоих рук дело. Ты ударил по зеркалу отодранной от креста доской, когда разносил здесь всё, поддавшись эмоциям. Разрушал созданный тобой порядок, хотя нарушение порядка — это особое кощунство, на которое никто не решался ранее, даже ты… Резкий грохот прерывает твои мысли. Ты невольно вздрагиваешь. Ты стал слишком чувствительным, хотя тебе и нелегко в этом признаться. Ну, а как же, ведь лучший способ удержать контроль над эмоциями — это контролировать своё тело. А ты не справился. В очередной раз. У тебя всегда были проблемы с контролем. И даже сейчас ты… нет, не испугался этого звука, всего лишь неожиданность. Осматриваешься. Упала полка, прислонённая к стене. Ты забыл о ней, когда жёг во дворе все свои девайсы, и она так и осталась стоять у боковой стены этой комнаты за дверью. Нет, тебя не напряг резкий звук. Просто он прозвучал слишком внезапно. И был так похож на звук падающего мёртвого тела. Уже одеревеневшего тела. Потому что обнаружил ты это тело только через девятнадцать часов с момента повешения. И за это время труп успел хорошо окоченеть. Перед твоими глазами снова всплывает ролик, который никогда не сотрётся из памяти: ты входишь в дом, захлопывая дверь ногой, потому что твои руки заняты пакетами со снедью и выпивкой. Бросаешь пакеты на кухне. Ещё не придаёшь значения непривычной тишине, но уже удивляешься тому, что тебя никто не встречает. Удивляешься и возмущаешься. Ну ещё бы, ведь это нарушение твоих правил. Естественно, тебя это цепляет. Воплощением «кары небесной» быстрым шагом пробегаешься по комнатам, осматривая дом. Резким тоном окликаешь того, кто обязан был встретить тебя у порога. Ты до сих пор не можешь вслух произнести его имени. А ролик крутится дальше. Вот ты идёшь в спальню, уже предвидя, как сейчас швырнёшь на пол расслабленное тело и захлебнёшься коктейлем эмоций в глазах. Распахиваешь дверь. Пустая комната. Пустая кровать. Недоумение. И тут твой взгляд падает на приоткрытую дверь этой комнаты. Зеркало… да, ты увидел тело в отражении, в просвет приоткрытой двери заметить не смог бы. И тебе тогда стало плохо. На несколько секунд. А уже после ты рванул туда, но, коснувшись руки висевшего, понял, что спешить уже не нужно. Тебе до сих пор стыдно за отвращение, которое ты испытал, глядя на тело. Да, это выглядело ужасно. Гримаса на лице, синие губы, серый подбородок, — застывшая маска смерти. А ещё зловоние, потому что при повешении все сфинктеры у висельника расслабляются. И то, что было человеком, висит в собственных экскрементах, моче и сперме. Это отвратительно выглядит и издаёт не менее отвратительный запах. Но тебе стыдно за это отвращение. А дальше полиция, криминалисты, следователи. Унизительные допросы и пояснения. Ты держался с достоинством. Ты давал показания. Тебя даже подозревали, но у тебя было железное алиби, да и следствие установило, что случившееся — однозначный суицид. Только тебе не стало от этого легче. Ты нещадно грыз себя за всё. И что не появлялся неделю. И что дал возможность жить в этом доме. И даже за то, что вообще познакомился и предложил попробовать. За то, что не заметил состояние сабдропа. Или не хотел замечать? И за то, что в то время, когда набрасывалась на потолочный крюк петля, а человек влезал на табуретку, ты трахался с очередным партнёром на очередной вечеринке. Именно в это время — криминалисты озвучили время смерти — ты, вцепившись в ошейник, драл в рот стоявшего перед тобой на коленях любителя острых ощущений. Свежее мясо, как называл таких мальчиков организатор ваших вечеринок. Ты до сих пор помнишь глаза мамы жившего и повесившегося в твоём доме парня. Её потухшие, пустые глаза были похожи на провалы. И очень походили на то, как сейчас выглядят выбитые глазницы окон этого дома. А ты и не знал, что у парня есть мама. Ты вообще ничего о нём не знал. Более того, и знать не хотел. Воровать у тебя в этом доме было особо нечего. Привёл ты своего гостя из клуба, куда заезжал развлечения ради. Там и увидел, и не смог устоять перед истошно громко кричащей внешней виктимностью. Да и внутренней тоже. Это всегда бросается в глаза. Это всегда чувствуют такие, как ты. Тебе ведь сносит крышу именно от таких — ломких, хрупких на первый взгляд, но крепких и гибких. С внутренней какой-то червоточиной. И глубокими глазами, которым так идут слёзы. Парень сказал, что жить ему негде, а ты с барского плеча и предложил. Ты всегда любил красивые жесты. Позёр и понторез. Ну, а почему бы и не предложить? Место постоянного обитания у тебя было, и не чета этому дому. Поразвлечься с другими попавшимися под руку на по-быстрому можно и в других местах. А вот эту добычу хотелось распробовать. Хотелось долго, постепенно, наслаждаясь и упиваясь своей властью. Хотелось знать, что тебя ждут и преданно заглядывают в глаза при твоём появлении. Хотелось ощущать чужой страх и готовность служить. И присвоить полностью — тоже хотелось. А ещё хотелось… сломать. Да, признай это — хотелось. Уже тогда ты понял, что контроль — штука очень нестабильная. Особенно, когда тебе до шума в ушах и дрожи в позвоночнике нравится то, что ты делаешь. Тогда ты ничего не знал о нём. Это уже потом информацию почти насильно вложили тебе в уши. Парень врал тебе, рассказывая, что сирота, что приехал из захолустья, что потерял работу… Никогда и не было никакой работы. Промышлял мелкий воришка на жизнь, выцепляя по клубам тех, кто вёлся на него. После обирал и скрывался. Но тебя это не оправдывает. Обиженные «клиенты» этого «сироту» несколько раз находили и разбирались без участия представителей правопорядка. Естественно, чтобы самим не светиться. И на теле парня было предостаточно следов, оставленных этими разборками. Что, собственно, и натолкнуло тебя на мысль, что ему, возможно, нравится пожёстче… Да, нравилось. Но ты даже не попытался узнать, откуда все эти шрамы. Вряд ли бы тебе сказали правду о происхождении этих следов. Но тебя это не оправдывает. Как не оправдывает и то, что парень значился в базе употребляющих и распространяющих. И перед суицидом в крови также находился тот ещё коктейль. Тебя ничего не оправдывает, потому что ты не можешь знать, что привело и подтолкнуло к этому последнему шагу. Наркотики или твоя безответственность. Ты считаешь, что второе, потому что помнишь записку на груди трупа, пришитую корявыми стежками ещё при жизни прямо к коже. Три слова. «Я люблю тебя».