"До" и "после"

Ты снова выходишь на улицу. Снова куришь, сидя на крыльце и глядя на затянутую облаками луну сквозь ветки деревьев. Тебе хочется выть, как воют волки, оплакивая потерю. Ты молчишь, но слышишь, как вдалеке завывает какая-то собака. И её вой сразу же подхватывают другие. Ветер стихает. Облака на небе сгущаются, полностью перекрывая свет луны. И в этой кромешной и тихой тьме без единого шороха, по всей округе разносится тоскливый собачий вой. Ты вцепляешься скрюченными пальцами себе в горло и пережимаешь рвущийся наружу такой же звук. Но хриплый, отчаянный скулёж всё равно прорывается. И ты воешь вместе с окрестными псами. Ты раскачиваешься, не в силах унять терзающую тебя боль. Ты помнишь свои ощущения, когда горел, задыхался, когда хрустели твои кости, когда от твоих ран и ожогов отдирали присохшие бинты. Это было дико больно. Но та боль не идёт ни в какое сравнение с этой, что сейчас выгрызает тебя изнутри. Ты снова выламываешь суставы пальцев, чтобы почувствовать себя живым, чтобы не свихнуться окончательно. Единственное, что держит тебя сейчас, это то, что ты уверен, что поступил правильно. Точнее, ты не даёшь себе ни единого шанса усомниться в неуверенности. Одно единственное обстоятельство тебя радует — он избавлен от риска жизнью и психикой. Он будет жить. И вот именно это — самое главное. Ты улыбаешься растрескавшимися от сухости губами. Ты не знаешь, выдержишь ли ты вообще то, что теперь, потеряв самое дорогое, что только может быть в твоей жизни, ты никогда и никому больше не сможешь сказать… Ни с кем и никогда не сможешь почувствовать… Ни для кого и никогда не сможешь сделать… Он был твоим первым, единственным и последним, с кем ты мог. Ты не знаешь, сколько сейчас времени, какой год и в каком мире ты вообще находишься. Тебе кажется, что ты провёл здесь уже сутки или трое, а может, неделю или пару лет. Ты не знаешь, сколько ты проведёшь ещё времени в этой берлоге и что будешь делать дальше. Ты знаешь самое главное — он будет жить. И со временем обязательно станет счастливым. Ещё более счастливым, чем был с тобой. — Exitus acta probat, — чуть слышно шепчешь ты. — Главное — результат. Результат оправдывает действия. Доказывает их необходимость. Результат важнее действий. Я должен был, должен, должен… Ты проваливаешься куда-то в мутную серость. Выныриваешь на поверхность. Погружаешься в мелькающие калейдоскопом воспоминания. Снова падаешь. Возвращаешься. Падаешь. Резко садишься на кровати, чувствуя липкий пот на спине. Поднимаешься. Тебя шатает. Стены плывут. Ты слышишь какие-то посторонние шорохи и звуки. Тебе кажется, что тебя кто-то зовёт. Ты поднимаешься и бредёшь к выходу. Ты понимаешь, что нужно брать себя в руки, но у тебя сейчас просто нет на это сил. Раньше тебя обязательно взбесила бы подобная несостоятельность. Но сейчас тебя не хватает даже на злость. Ты выжжен изнутри. Пуст. Оболочка, не более. Ты выходишь на улицу. Сумерки. Вечереет? Какой это день по счёту? День ли? А, может, утро? Какая разница. Сколько времени ты провёл здесь? Какая разница. Ты ищешь зажигалку и сигареты. Не находишь. Выпали, наверное. Какая разница. Возвращаешься в дом, оставив открытой дверь, чтобы лучше видеть. Зачем тебе видеть? Какая разница, видишь ты что-то или нет? Какая, вообще, к чёрту, разница… Ты останавливаешься. Хрипло смеешься. Это нездоровый смех, но прекратить ты не можешь. Ты слаб и жалок. Тебя воротит от себя самого. И ты смеёшься. Бредёшь в комнату. Шаришь руками по кровати, осматриваешь пол. Находишь зажигалку и пустую смятую пачку. Лезешь в сумку за новой, и с недоумением смотришь на пустой блок. Вскрываешь новый. Снова идёшь на улицу. Зачем ты ходишь на улицу? Боишься, что ветхий дом вспыхнет, если курить внутри? Вспыхнет. Достаточно неловкого движения, нескольких искр — и вспыхнет. Вместе с тобой. Ты ухмыляешься. Заманчивая перспектива. Выходишь. И на крыльце сталкиваешься лицом к лицу с ним. Это настолько неожиданно, что ты не веришь, что это он. Пачка сигарет вместе с зажигалкой выпадают из твоих вмиг ослабевших пальцев. Он не может здесь оказаться. Он не знает об этом месте. Это, в принципе, невозможно, что он здесь. Это не он. Ты сошёл с ума и у тебя видения. Тебе кажется. Тебе легче представить, что это очередной глюк твоего воспалённого воображения. Просто глюк. Всего лишь. Ты смотришь на него даже с интересом. А он… А он, неотрывно глядя тебе в глаза, медленно опускается перед тобой на колени. Затем склоняет голову и заводит за спину руки. Ты невольно делаешь несколько шагов к нему. Касаешься дрожащими пальцами его волос, ожидая, что сейчас твои пальцы просто провалятся в пустоту. Его ведь здесь нет. Тебе это просто кажется. Его не может здесь быть. Это невозможно. Но ты четко ощущаешь мягкое прикосновение его волос к своим пальцам. А он, судорожно вздохнув, обнимает твои колени руками и прижимается к твоим ногам всем телом. На тебя в очередной раз обрушивается небо, если там вообще осталось, чему падать. И именно в этот момент ты понимаешь, что он реален. Что он на самом деле сейчас здесь, рядом с тобой. И то, что он… Именно так… Это… Ты пытаешься поднять его с колен, но он отказывается, упирается и, мотая головой, цепляется за тебя руками. Тогда ты сам опускаешься на колени рядом с ним и, обняв его, бережно притягиваешь к себе. — Ты… — голос отказывает тебе, слова похожи на хриплое карканье. — Я твой. — Но я же… ты… — Мы. — Это… — Я не могу без тебя, — прорывает его. Он прижимается к тебе и мелко-мелко дрожит. — Не могу. Совсем. Никак. Не убивай меня… На его глазах слёзы. Ты порывисто прижимаешь его к себе вплотную. Стискиваешь. Крепко, почти до хруста суставов, соединяя вас двоих в одно целое. С жадностью вдыхаешь его запах. И чувствуешь, как впервые за весь период, твои выжженные глаза увлажняются. Слезы стекают сами по себе. И будто даже внутри. Затапливает. Как плотину прорвало. — Я люблю тебя, — прерывисто произносит он, давясь всхлипами. — Я люблю тебя, — повторяешь ты, глотая слёзы. С неба начинают медленно падать редкие снежинки первого снега.