За стенами

      Огонь. Он был всюду. С нездоровым задорством перескакивал с одной крыши дома на другую, преображая небольшое селение в лабиринт из свирепого огня, догорающего дерева и страха. И среди его коридоров в ужасе петляла девочка, наивно полагая, что отсюда есть выход.       Она бежала долго, задыхалась гарью и судорожными всхлипами, пока ослепляющие языки пламени жадно лизали ее кожу. Оставляли болезненные ожоги, норовились затянуть ее в свои жаркие, обжигающие объятия и смешать совсем юное тонкое тело с остатками обгоревшей древесины. Но девочка не останавливалась. Упрямо зажмуривала глаза, чтобы хотя бы на короткое время уберечь глаза от жара, разъедающего их нежную оболочку.       И желала не оставаться здесь единственной выжившей.       Но огонь — зверь жадный и беспощадный. Если его поначалу не смогли приручить, то он уже вряд ли предпочтет желанной свободе тесный камин. И на воле он кажется особенно свирепым. Огонь пожирает все: дома, деревья с тяжёлыми от спелых яблок ветками, и камелии, чьему росту способствовали мамины нежные руки.       Весь ее сад сгорел. Каждый стебель, каждый лист, каждая ветка были поглощены огнем быстро настолько, что мама даже не успела ахнуть, оказавшись в саду так не вовремя. Отчаянный крик мамы до сих пор реквием звучал в голове, а в потухших глазах — отражалось застывшее лицо отца, который встретил свою смерть, задыхаясь от густого дыма.       Бежать ей было некуда. Никто девочку не ждал, беспомощно молясь о ее скорейшем возвращении домой. Она споткнулась, осознавая это. Раскаленная земля больно кусала бедра, лодыжки, а сгустки пламени неумолимо окружали девочку, заключая ее в смертельный ореол.       — Помогите.       В хриплом полушепоте чувствовался вес отчаяния, казалось, всего селения, что сгорело до густого пепла. Позже теплый ветер развеет его над зелеными, обширными землями Лафора*, напевая грустную песнь густым лесам о погибшем клане и о девочке, которой повезло выжить.       И о ее пустом прошении, о помощи.       Ветер запомнит ее голос и прозвучит где-то за пределами цветущего Лафора. Но его не поймут, не услышат. Спутают его шепот с наваждением от беспрерывной работы. И забудут об этом.       — Помогите…       Девочка почти поверила, что ветер приведет помощь, не оставит ее умирать. Но и тот стал врагом. Нестерпимым жаром обдал хрупкое тело, стремительно привлекая к ней огонь. Глаза затянуло неприятной слезной пленкой, сквозь которую она успела взглядом поймать женскую руку, приближающуюся к ней. Только она потянулась навстречу, как свирепый пожар потух подобно пламени свечи, чей фитиль был смело сжат чьими-то пальцами.       Теперь ее поглотила непроглядная тьма. Холодная, одинокая, как она сама. Плечи задрожали от приближения ужаса. Она в оберагательном жесте обхватила их и со сбивчивым дыханием обнаружила, что руки ее стали больше, а грудь шире. Теперь ее душа перенеслась в тело юной девушки, отчего боль стала ощущаться еще явственнее.       Боль от вынужденного одиночества.       Сознание и все ее существо сжалось до размера, что соизмерим с частицей пыли. Настолько она перестала ощущать себя значимой. В этой пустоте, зарождающей страх и глубокое чувство покинутости. В ее существовании больше не было необходимости, смысла. Ее уже не было.       Про нее давно забыли.       От этого горького понимания девушка ногтями впилась в тонкую кожу плеч и в немом крике отдалась панике. Она одна в этой забытой вселенной, где ей приказали править в полном одиночестве. Загнивать в собственных неозвученных чувствах и страхах, скопившееся за все ее жалкое существование. Ей так внушили.       Оставаться не спасенной — все, на что ей дали право.       — Опять снились кошмары?       Девушка вздрогнула от прозвучавшего вопроса с тех уст, чье тепло на ее коже возвращало к жизни, и искренне не понимала, почему она не просыпалась. Его она слышала обычно по пробуждению, когда кошмар отпускал ее из своих прочных цепей.       — Я не смогу тебя избавить от них, — продолжал говорить он особенно вкрадчиво. — Я научу тебя жить с ними.       Голос становился громче, а вселенная стала сужаться до первоначального состояния, чтобы девушка вновь почувствовала себя собой, а не жалким насекомым, от чьего существования пыталась избавиться темнота. Она разжала пальцы и предприняла попытку встать, но сумела лишь неуклюже потянуться вперед. Положение оказалось неустойчивым, отчего ей пришлось опираться одной рукой о твердую поверхность, ожидая приближения своего спасителя.       — Лаят, — она слышала в его голосе спасение, которого ждала слишком долго. - Прошу, не молчи. Говори со мной.       Ее шепот надрывался, а слова слетали с языка слишком не охотно и больно. Они царапали горло, и, казалось, не достигали слуха человека, ставшего частью непроглядной тьмы, которой она боялась.       Она его больше не слышала.       — Лаят, умоляю! — крик пронзил тьму, словно острым клинком, что затупился от одного удара и осел до хриплого шепота. — Не бросай меня…       Но темнота упрямо молчала, оседая на ее плечи и спину тяжелым пеплом, и медленно прижимала к земле. Вынуждала оставить все попытки призвать кого-либо на помощь и заполняла легкие той гарью, от которой она задыхалась, петляя в огненном лабиринте. Девушка была лишена возможностью дышать и двигаться, отчего она сдавалась кошмару слишком легко.       Ей отказали, поэтому оставалось только погибать в плотном сгустке собственных страхов.       И мужчина снова ласково с ней заговорил.       — Ты же знаешь, что я уже не могу.       Одновременно с окончанием фразы темнота постепенно начала отступать, открывая взор девушки на землянистую твердую поверхность, усыпанную обломками бетонных стен и пропитанную багровой кровью. Безобразный резкий запах напомнил ей о потребности дышать, и она несмело приподнялась на руках, уже содрогаясь от скользкого ужаса.       Она знала, какая картина перед ней раскроется.       — Нет, — выдохнула она. — Я не хочу.       Но нечто незримое и могущественное как по ниточке приподнимало ее корпус, чтобы она приняла свой самый болезненный кошмар.       — Нет!       И она вновь склонилась над землей в тот момент, как ее взгляд поймал бездыханное и изуродованное тело того, кого она без сомнений могла назвать любимым. Его голос больше не звучал, не успокаивал ее и сменился на более грубый, ненавистный.       — Прекрати сопротивляться, Мей. — Его слова въедались текучим ядом в ее сознание. — Тебя уже никто не спасет. Никого не осталось.       По глухим шагам девушка почувствовала приближение обладателя голоса.       — Ты умерла для всех, Мей.       С заключением приговора тело Мей неестественно скривилось в жгучей агонии. Мягкий слой горла сдирался от непрерывного крика, а слезы обжигали лицо. Ее било в конвульсиях, пока вестник кошмара повторял:       — Ты умерла для всех.       В ее сознании мелькали лишь эти слова, наливая красками все те воспоминания, в которых она кого-то теряла. Словно она переживала их вновь по нескольку раз. Все больнее и явственнее. Принимая всецело свою участь. Обнажая и подставляя свою душу на растерзание острым когтям смерти, которая уже обманчиво-любовно поглаживала изгибы ее тела.       Мей поддалась.       И громко выдохнула, выскальзывая из лап кошмара в действительность.       От нехватки воздуха она резко приняла сидячее положение и прижала тонкую ладонь к дрожащей груди, которая словно еще не успела освободиться от тяжелых частиц гари. Женщина хрипло выдыхала их, почти выплевывала и ногтями впивалась в кожу так, словно пыталась отодрать липкую панику с сердца. Оно билось слишком быстро и приносило этим зудящие, неприятные ощущения в области груди. Раздражало и одновременно с эти отрезвляло, стараясь достучаться до сознания и внушить, что кошмар наконец закончился.       Мей отчаянно сопротивлялась, зная, что он не прекратит ее навещать.       Он навсегда останется ей верным спутником.       Она претерпевала подобное с каждым пробуждением и с отвращением принимала тот факт, что к кошмарам невозможно привыкнуть. Они упрямо преследуют, воскрешают страх от пережитых эмоциональных событий и не позволяют забыть о них. Ломают, глубоко оседают на душе. И грубо напоминают Мей о ее худшем страхе — навсегда остаться неспасенной.       Когда гнетущая тревога отступила, женщина принялась массировать виски подушечками пальцев. Будто бы этот незамысловатый ритуал помогал ей оправиться. Он, скорее, стал привычкой. Бессмысленной и недолгой, после которой Мей вновь натягивала непроницаемую маску безразличия и запирала бушующие чувства глубоко в себе. Это стало такой необходимостью, с которой обычно выпивают стакан воды, чтобы утолить жажду.       Мей следовала распорядку дня беспрекословно.       Мей оглянула пространство вокруг и обнаружила себя в тесной серой будке, что послужила ей транспортом при побеге, с узкими лавками, прибитыми к двум противоположным стенам, и маленьким решетчатым окошком под верхом. Сквозь него просачивался свет. Женщина с облегчением для себя отметила, что рада ему — когда она просыпалась в темноте, кошмары не отпускали вовсе. Все годы, проведенные в тюрьме, стали для нее нескончаемым страшным сном.       И он наконец развеялся исполосованным светом, чей опечаток искривленным прямоугольником ложился на противоположную стену. Рука Мей скользнула сквозь бледные полосы света и задрожала. Фаланги пальцев выпирали, от чего кисть явно походила на старческую, настолько она высохшая и хрупкая. Женщина обхватила запястья второй рукой, но дрожь не унималась, а кости, казалось, сейчас рассыплются, пачкая темно-бордовую накидку, скрывавшую не менее тощее и ослабленное тело женщины.       С неясным усилием Мей подтянула руку ближе. Свет, в котором теплилось спасение, схватить она не сумела, но осознала, что пока ее пробирает дрожь от любого напряженного движения, она не поднимет даже гусиного пера, чтобы изложить письмо на бумаге. Скальпель несколько раз с отвратительным звоном соскальзывал из ее рук, бьющихся в нескончаемом треморе, когда Мей отрезала язык судье еще в темных коридорах тюрьмы, чьи стены и каменные полы впитали достаточно крови и страданий, чтобы надолго сохранить энергию предсмертного кошмара напыщенного вельможи.       Мей рассказала ему слишком много, чтобы оставлять в живых.       Она отчетливо помнила, как потухал брошенный на сырые полы факел и как в неистовой агонии погибал судья. Как он пытался тщетно вымолить спасение у Бога, совершенно не замечая перед собой свою новую покровительницу его веры, вышедшую из тьмы и свергнувшую предыдущего властителя. Она принесла смерть и отвергла его волю с такой легкостью, словно ей эта власть принадлежала всегда. Мей в неведении от судьи стала символом его спасения, отчего молитвы уже не имели своей прежней силы.       Женщина с леденящим рассудком знала это и принимала свой почетный, временный титул с неким отвращением. Сама мысль о том, что кто-то на предсмертном одре будет желать о ее благосклонности, оседало горькой желчью во рту. Хотелось немедленно сплюнуть это противоречивое чувство. Желательно перед лицом умирающего. А после скрыться в темноте каменных коридоров, чьи стены эхом передают последние безвольные всхлипы, медленно затихающие и знаменующие скорейшую смерть.       Мей слышала эхо умирающего судьи, кажется, до сих пор и с горечью приняла в свои сны еще один кошмар. Не такой навязчивый и угнетающий, но ей придется хранить его в свежих воспоминаниях некоторое время.       После он выместится из ее сознания сам, как лишившаяся своей необходимости деталь в усовершественном механизме.       Когда Мей зацепилась за следующее звено цепочки событий, несмазанные петли металлической двери заскрежетали стаей плачущих цикад, и из приоткрытой щели в помещение пролился свет. За ним послышался шепот.       — Госпожа?       Мей обратила пустой взгляд на вошедшего, и устало моргнула, путая парня с приятным ведением, которое должно было уже развеяться. В противовес своим черствым привычкам она обрадовалась, что Эйден не оказался плодом ее воображения.       — А, вы уже проснулись, — с невинной улыбкой отметил он и пустил больше света в помещение. Мей зажмурилась. — Я слышал, как вы невнятно бормотали, пока спали. Мне показалось, вам снилось что-то неприятное?       Парень позволил себе приблизиться к женщине и одарить ее глубочайшим беспокойством. Мей вздрогнуло — сердце нашло отклик на одно только присутствие и тихий голос Эйдена. За прошедшие шестнадцать лет беспросветного кошмара она только этим утром смогла найти успокоение в мальчишке, чьи глаза и волосы, усыпанные пеплом, служили отголоском ее прошлого.       Когда она имела такую роскошь, как любовь.       Эйден смиренно ожидал реакции женщины и нервно сминал некий сверток двумя руками. Он почудился Мей провинившемся студентом, который пришел оправдывать свой проступок и вымаливать прощение у преподавателя, но он не знал, не смог бы догадаться, что женщина готова была простить ему все. Даже внезапный визит в ее расшатанное и слишком грузное утро.       Она с неприкрытым усилием спустила ноги с узкой лавки и крепко вцепилась в ее края. Слабость пульсировала по венам. Вибрировала на кончиках пальцев и на бледных губах. Мей, вопреки своему состоянию, силилась раскрыть природу своего негодования. При побеге из тюрьмы она могла орудовать скальпелем, хоть и с мелкими издержками, сейчас же она не находила ни капли силы, чтобы подняться. Она устало вернула взгляд на парня и дрожащими губами произнесла:       — Сколько.       Голосовые связки сковывало от неясного бессилия, от чего Мей даже не удалось придать голосу вопросительную интонацию. Эйден понял не сразу.       — Четыре дня, — неуверенно ответил парень, все еще сомневаясь в правильности своей догадки, и более раскрыто добавил: — Вы спали четыре дня, госпожа.       Возможно, причина ее удушающей слабости была именно в продолжительном и беспокойном сне — в тюрьме она не могла спать подолгу. Хотя, будучи лишенной восприятия времени, она могла пребывать в ночных кошмарах неделями. Сейчас это запросто можно списать на последствия успешного побега, открывающего двери в совершенно новое для женщины государство.       Шесть лет глубокой неизвестности сказались на ее знаниях о нынешнем устройстве мира.       — Вы в порядке? — вопрос был озвучен больше из уважения к Мей, нежели со стремлением узнать о ее самочувствии. Эйден видел, что женщина была одержима слабостью. — Кошмары так повлияли?       — Воды.       Мей проигнорировала беспокойные вопросы парня, наконец обратившись к потребности утолять жажду. Слова царапали высохшее горло, а духота, заполнившая помещение вместе с солнечным светом, медленно лишала способности дышать. Эйден отреагировал на ее просьбу ошарашено и не сразу. Он бросил уже помятый сверток на лавку рядом с ней, отцепил небольшую флягу от пояса и протянул руку. Мей охваченной дрожью рукой приняла пошарканный сосуд и тут же выронила его, отчаянно выдыхая и сетуя на свое бессилие. Она замерла трепещущей статуей. Взгляд был зафиксирован в случайную точку на стене, а слух — сконцентрирован на характерном шорохе со стороны Эйдена.       — Позвольте.       Парень протянул открытую им флягу к ее рту, и Мей с несвойственной для себя злостью отшвырнула его руку, но слишком слабо, чтобы выразить этим жестом свою неприкосновенность. Ей претила сама мысль, что ей сейчас просто необходимо стать зависимой от помощи парнишки, который был заперт в сырых стенах тюрьмы всю свою осознанную жизнь.       Она боялась снова оказаться зависимой от кого-то. Затем привязаться и не захотеть отпускать. Эйден ей представлялся глотком свежего воздуха, который особенно желанный после долгого пребывания в запертой душной комнате. Один раз вдохнешь и обратно вернуться не захочешь.       Мей всегда предполагала события наперёд, и ей было необходимо держать путь к отступлению открытым в случае не самого удачного расклада. Эйден неосознанно преграждал его, с хрупким спокойствием поднимая флягу, опустевшую наполовину из-за падений. Женщина боролась с внутренними противоречиями и жаждой, пока в ее дрожащую руку с педантичной осторожностью вкладывали сосуд и второй ее ладонью замыкали его в обманчиво крепкую хватку.       Эйден накрыл холодные тонкие руки своими.       Касание подействовало не сразу, но от понимания того, что спокойствие, подаренное юношей, было таким знакомым, Мей почувствовала, как дрожит ее душа.       — Как же вы похожи.       Злость уступила горькой печали, и Мей ахнула, когда Эйден с легким испугом отпрянул от нее.       — Простите, — виновато сказал он.       Мей подняла на него взгляд и увидела, как в его глазах отразилось ледяное равнодушие на исхудавшем лице нездорового землянистого цвета. Он отпрянул, осознавая настолько глубокую безучастность со стороны женщины к своему же состоянию, что беспокойство за нее взросло больше. Видимо, той бурлящей ярости, что спроектировалась в резкий взмах рукой, он не заметил. Не почувствовал. Слишком умело Мей могла не только эмоции скрывать, но и проявлять их так, чтобы окружающие по-прежнему видели кусок льда в груди вместо сердца.       Эйден, кажется, изменений тоже не заметил. И пусть. Мей давно привыкла.       Она давно запретила льду на сердце таять.       Горлышко фляги тряслось в ее руках, когда женщина подносила его ко рту. Резкое движение головой, и теплая вода наконец обволакивает изрядно высохшее горло. Мей уже приняла себя ослабевшей, когда жизненные силы медленно растекались по всему телу вместе с водой. Казалось, что даже кожа на руках возвращала свой здоровый блеск и эластичность. Но они по-прежнему были окутаны нескончаемым тремором, правда, уже не таким частым.       Мей поймала на себе взгляд Эйдена не обеспокоенный, а больше заинтересованный. С каким упорством она укрощала боль в теле. С каким фарфорово-замерзшим лицом. Непроницаемость не смогла расколоть даже жгучая слабость. Мей нравилось изучающее внимание гораздо больше, чем внимание сочувствующее.       — Вам лучше? — Мей неуверенно качнула головой и также жадно отхлебнула еще одну порцию воды. — Мне показалось, что за эти дни вам стало хуже.       Эйден нехотя уронил взгляд на вибрирующую флягу в ее руках и тут же встрепенулся, словно его поймали за подсматриванием чего-то слишком личного. Мей успела его поймать.       — Из-за непривычного напряжения. — Очередной глоток. — Все же, я шесть лет была ограничена в движениях. Такая реакция организма вполне ожидаема.       Мышцы откликались тупой кратковременной болью, когда Мей напрягала их. В особенности икроножные, что слегка опухли и почти беспрерывно подрагивали, точно в судорогах.       — Но надеюсь, сама дойти до места встречи ты сможешь. Нас уже ждут.       Эйден резко повернулся лицом к открытой двери и инстинктивно шагнул в сторону, скрывая женщину от взора вошедшего. Мей лишь сильнее сжала сосуд и даже не соизволила откликнуться на уже знакомый голос, а взгляд ее держался за грязную стенку перед ней.       — Госпожа слишком слаба, — выручил женщину Эйден, реагируя на замечания Рика. — Она едва ли сможет покинуть эту будку.       — Меня не волнует, — чем-то смачно чавкая, ответил он. — И я обращался не к тебе.       Мей краем глаза уловила, как Рик грубо оттолкнул юношу и приблизился к ней.       — Не тронь ее!       Эйден ответил не менее яростном толчком, а мужчина схватил его за грудки и подтянул к себе.       — Придушу, как котенка, если не прекратишь…       Слова его застряли в горле под сверкнувшем лезвием кинжала. Эйден оставил его, чтобы на первое время иметь хоть какое-то средство для защиты. Из руки Рика выпал покусанный пшеничный батон и плюхнулся прямо у полов пыльной накидки женщины.       — Не искушай меня, малец, — прорычал тот, крепче сминая ткань его одежды. — Иначе воплощу в реальность свое обещание.       — Давай.       Женщина услышала вызов в его лаконичном ответе, но продолжала безучастно перебирать пальцами по выпуклой поверхности фляги, словно она вовсе не являлась предметом их жаркой дискуссии.       — Мы сейчас в окрестностях Крейзеха, — Мей насторожилась. — Единственного населённого пункта, не считая той дыры, из которой мы бежали, в радиусе нескольких километров. Если стража доберётся сюда, то эта тюремная повозка, потерявшая свою лошадь, сразу привлечет их внимание. — Видимо, прочитав в глазах Эйдена понимание, мужчина разжал пальцы и медленно отнял руку. — Нам нужно убираться отсюда и прямо сейчас.       — Так проваливай.       Мей устала от его бессмысленного лепета и остудила их жаркий спор. Когда она обратилась взглядом в их сторону, две пары глаз уже прожигали ее: одна выражала непонимание, другая — нарастающую злобу.       — Кажется, я ставила условие, — уверенно говорила Мей, совершенно не внимая причине вздувшихся вен на висках Рика. — Если ты его помнишь, то тебя тут быть уже не должно, но раз ты до сих пор стоишь передо мной, — со скрытым усилием она поднялась с лавки и притворилась полностью исцелившейся, пока кости ломило от напряжения, — то тебе стоит забеспокоиться о своем благополучии. Проблемы с памятью могут привести к необратимым последствиям.       Рик резко вознес руку над лицом женщины, но тут же отдернул ее и сконфуженно сжал в кулак, видимо, ощутив холодное касание лезвия на своей спине.       — Какая же ты тварь, — с искренней ненавистью прошептал он. — И зачем только ты ему такая понадобилась.       Заинтересованность Мей вспыхнула с той неожиданностью, с которой сверкает молния в ясную погоду. Она склонила голову набок.       — Кому? — мужчина замешкался, очевидно не желая делиться подробностями, но Мей настаивала: — Поэтому ты ещё не ушел? Тебе нужно к кому-то сопроводить меня, так?       Рик сжал и расслабил пальцы пару раз, прежде чем дать объяснение.       — Мне было приказано попасть в «девятку», вытащить тебя оттуда и привести в этот отчужденный город. Сбежала ты и без моего вмешательства, хотя с компаньоном ты очевидно ошиблась, — он с недоброй ухмылкой кивнул на Эйдена, тот в раздражении свел брови и сильнее надавил на рукоять кинжала. — Да убери ты его уже!       — Эйден.       Пока она устало не переместила безразличный взгляд на юношу, он не повиновался. И пряча изысканный кинжал в самодельные ножны, он оставался недовольным.       — Я лучше знаю, кого мне комфортнее иметь в напарниках, — вновь обратилась она к мужчине. — Я должна доверять ему, а в тебе и в намерениях того, к кому тебе велено меня отвести, я сомневаюсь.       — Твое слово сейчас ничего не значит.       Мей вздрогнула, когда мужчина с неестественно выпирающей челюстью и толстыми пальцами озвучил эту простую истину.       — После тюрьмы ты станешь авторитетом разве что для отшельников, сгнивающих на тёмных улицах от голода. Эпоха «Сумеречных теней» прошла, Жрица, а в новой ты никто.       Слова явно ему не принадлежали. Его словно вынудили выучить их наизусть и озвучить, когда настанет для этого благоприятный момент. За ним определённо кто-то стоял.       Тот, кто знает слишком много о ней.       — Ты назвал меня Жрицей, — густая бровь Рика подскочила дугой. — Откуда такая уверенность, что я ей являюсь?       — А много женщин с «девятки» выполняли личные поручения Вилмеса?       Его лицо исказил довольный оскал, обнажающий пожелтевшие зубы. На сердце Мей затаилась тревога.       — Никогда не покидало подозрение, что этот судья может растрепать о своих тайных делах, — с противоречивым чувством на душе и шаткой твердостью в голосе парировала Мей. — Но ни разу не поверю, что именно тебе.       — Потому что он любезно рассказал это мне.       Что-то неприятно скрутилось тугим узлом под ребрами, когда она услышала до боли знакомый и мелодичный голос по ту сторону приоткрытой двери. Рик без колебаний шагнул к ней, чтобы распахнуть ее и ответить вновь прибывшему.       — Босс? — тон его сменился на более ласковый и вежливый. — Не ожидал вас здесь увидеть.       Рик спрыгнул, когда босс ответил:       — Утомился ждать. Так не терпелось встретиться со своей давней подругой, — на минуту он затих, не смея приближаться и показывать себя. — Может, выйдешь?       Женщина встретилась с напуганным взглядом Эйдена, когда ее рука нашла опору на его плече. Юношу без лишних указаний и просьб аккуратно подхватил ее за локоть. Она неуклюже волочила босые ноги по бетонному полу, пока они приближались к двери, а когда солнечный свет обжег ей лицо, Мей с неприкрытым отвращением узнала в «боссе» своего неприятного знакомого из прошлого.       — Здравствуй, Жрица.

***

      …На кожном покрове предплечий и шеи обнаружены неглубокие порезы, предположительно оставленные медицинским скальпелем. На правом запястье бледная гематома. Пальцы слегка испачканы сажей, а под ногтями скопилось немного грязи...       Экипаж служителей качнуло, и пару измятых листов спланировало под ноги Хиво, который сидел напротив и сосредоточенно читал письма, адресованные Мей. Грейсон видел, как начальник тюрьмы с раздражением и нежеланием вынимал пыльную стопку с нижней полки подсобного помещения, имитирующего архив прочей макулатуры. Систематизированы она, конечно, не была, поэтому Винсу пришлось всполошить не одну гору бумаги, прежде чем добраться до искомого.       — Не понимаю, как это вам может помочь в расследовании, — сказал тогда он. — Там наверняка сплошные девичьи сопли и нытье.       Но ловя каждый раз заинтересованный и серьёзный взгляд протеже, Грейсон убеждался в ошибочном предположении Винса и надеялся, что между строк сокрыта хоть какая-то подсказка.       Сам же ищейка накануне наведался в местный крематорий. Хотя для гигантского кострища на заднем дворе тюрьмы это слишком громкий титул. Его обхаживал пожилой сторож, убирал недогоревшие части тела, скармливая их своим собакам или отдавая их, если верить слухам, поварам, которые в свою очередь варили из костей похлёбку. Обычно ее скармливали заключенным из Зала отречения, и отчего-то Грейсону казалось, что они точно знали, почему мясной бульон так отвратительно пахнет.       Собственно, из-за добросовестной работы сторожа, он ничего не обнаружил, поэтому ему пришлось навестить местного трупного эксперта, Грилла. Он хорошо знал его по работе в крематории при одном государственном учреждении по поимке преступников*, где стажировался Грейсон. Он помнил его как любезного мужчину, чей нездоровый энтузиазм к собственной работе многих обескураживал, а ищейку наоборот — впечатлял. Поэтому он немного разочаровался, однажды увидев его с таким завидным профессионализмом в тюрьме номер девять, а тот лишь разочарованно пожал плечами, мол, жизнью так занесло, ничего не поделаешь.       Но в этот раз он оставил сентиментальности при себе и призвал Грилла сосредоточиться на своих воспоминаниях об осмотре тел ночных стражников и судьи Вилмеса. К счастью, Грилл сделал некоторые пометки вопреки тому, что введения записей от него не требуют вовсе. Такой беспорядок не редкость на тюремных территориях, и Грейсон в такие моменты скучал по своей работе в поисковом учреждении Лукренесса, где даже в архиве документы упорядочены, а записи ведутся даже по всякой мелочи.       Правда, подобный порядок соблюдается только в крупных и столичных городах, огороженных стенами.       Грейсон поднял упавший лист.       …Потерпевший потерял много крови, после того, как его лишили языка скальпелем. Линия среза неровная, на деснах мелкие порезы от лезвия. Очевидно, мужчина сопротивлялся…       Странно, что он не сопротивлялся по пути в тюрьму, к темнице под номером сто тридцать четыре, где томилась и загнивала одна из самых опаснейших преступниц «нулевого» ранга. Грейсон с затвердевшей от времени и стажа закалкой решался на встречи с Мей очень неохотно. Насколько хорошо он не предугадывал ее действия и мысли, она все равно оставалась опасной, даже будучи предсказуемой.       По крайней мере, так считал Грейсон.       Судья Вилмес, ожидаемо, не чуял исходящей от нее угрозы и регулярно посещал ее с определённой целью вопреки запрету, который Грейсон установил относительно Мей.       Никаких посетителей извне.       Винс не послушал и позволял судье периодически эту неподобающую вольность, потому что Вилмес каждый раз оставлял неприметный мешочек с золотыми монетами у дверей его кабинета — начальник тюрьмы в этом признался сам, хоть и не сразу.       Итого два достаточно весомых нарушения, соблюди он которые, и побега бы не свершилось.       …Однако, причина смерти заключается не в обильном кровотечении, а в переломе верхнего позвонка — ему свернули шею. Предполагается, что эту смертельную травму нанес Рик Скейтч — бежавший вместе с Мей Неулой и Эйденом, поскольку только он из них обладал необходимой силой для этого.       Грейсону мог понять, для чего судье отрезали язык. Предположительно Мей поделилась с ним некой сокровенной информацией и посчитала неразумным оставлять его как минимум способным говорить. Ищейка не был уверен наверняка, хотела ли она его оставить в живых или нет, но лишение языка четко отражает ее почерк. Он ни с чем его не спутает.       Свернутая шея явно не вписывалась. Вряд ли третий сбежавший примерил на себе плащ благодетеля и решил облегчить участь Вилмеса. Причина была иная и та оставалась неизвестной.       Слишком много недоговоренностей, лжи и загадок — Грейсон любил такое, но в таком количестве, чтобы с этим невозможно было составить хотя бы примерную картину преступления. Тюремных стражников и тех кто-то запугал, чтобы они смиренно молчали под натиском вопросов ищейки. Ещё один вопрос без ответа, будто их было недостаточно в этом деле.       — Я заметил кое-что странное.       Хиво потревожил размышления мужчины в тот момент, когда не стоило вмешиваться. Грейсон не приветствовал подобное посягательство на его размеренные размышления. И без того мысли и факты не склеивались между собой.       Он вопросительно кивнул, отложив нравоучения на более благоприятное время. Все же, Хиво может дать необходимую деталь для завершения картины преступления.       По удобному случаю, за стенами повозки раздался шум, похожий на говор большого скопления людей в тот момент, когда парень приоткрыл рот.       — Что там происходит? — рявкнул Грейсон в сторону маленького окошечка, под которым сидел извозчик. — Мы уже в Крейзехе?       — Да, — отвечал тот. — Люди собрались у фонтана и взволнованно кричат. Не разберу, что именно.       — Останови.       Крейзех — город отшельников и проезжих торговцев. Он, наверное, был одним из самых крупных городов своего рода, что расстраивались из небольших селений по большей части обычными людьми, не имеющих навыков и опыта в вознесении зданий. Все дома здесь отстроены наспех и небрежно, и кажутся настолько ненадежными, что их как карточные домики может сдуть ветер.       Одно привлекало в таких городах — вокруг них не возвышались стены. И потому многие бродячие торговцы могли беспрепятственно передвигаться между ними и наживаться немалым количеством денег, особенно если их товаром заинтересуются авторитетные преступники. Они часто бывают щедры.       Но сейчас люди скопились не вокруг торговой лавки, набитой экзотическими травами, собранные в лиственных лесах Лафора, а вокруг совсем не примечательного и давно сломанного фонтана.       Грейсон смог увидеть всю картину целиком, когда спустился с повозки.       — Но, господин Уэльс, разве мы не торопимся? — поинтересовался Хиво.       Ищейка вынул из футляра сигару, одну из тех, которые он любезно одолжил у Винса.       — Здесь подобное редко случается, — спичка чиркнула о короб и вспыхнула маленьким огоньком. — Лучше узнать, чем они так обеспокоены. Может, знают что-то о наших беглецах.       Грейсон поджег сигару и велел двум сопровождающим его стражникам, вышедшим следом из повозки, оставаться на месте. Сам же в сопровождении слишком догадливого и слишком подозрительного юноши он двинулся к толпе, периодически вдыхая и выдыхая едкий дым.       — Что за столпотворение? — спросил он случайного мужчину из толпы.       — Да какая-то деваха утверждает, что она сбежавшая пленница, — незамедлительно затараторил тот. — Бежала из «девятки» тремя днями ранее, а теперь требует подчиниться ей. Мол, она же та самая Жрица.       Грейсон подавился дымом, а потом услышал голос, прорезавший толпу с обратной ее стороны.       — Я, Жрица Сумеречных теней, наследница величайшего клана и лучший лекарь Тиара! — ищейка ринулся вперед, грубо расталкивая людей. — Я имею власть, о которой мечтает каждый из вас. И я дам ее вашему городу, если вы преклонитесь передо мной!       По взволнованной толпе поползли перешептывания, когда Грейсон добрался до первых рядов и смог разглядеть оратора, который балансировал на низкой бетонной стене фонтана.       Это была не Мей.