За стенами

      Я молилась.       Долго. Вплоть до первой звезды, что медленно расцветала на померкшем кусочке неба. Стоя на коленях под ничтожно маленьким окном в камере предварительного содержания. Молилась, пока рослый стражник за моей спиной периодически позволял себе кулаком стучать по металлической двери и в грубой форме интересоваться, не померла ли я. Меня это раздражало, но ничуть не отвлекало. Все же, прерывать разговор с Богом крайне невежливо по отношению к нему.       Особенно когда просьба крайне важна для меня.       Служащий бы меня не понял.       Ты бы тоже, Линна.       Окажись ты в такой ситуации, ты бы явно пожизненному заключению предпочла быструю смерть. Хотя твой выбор ничего не стоит. А твои слова здесь — лишь грязь, которую обычно стряхивают на пороге со старых сапогов. Вытряхивают ее обратно на улицу, растаптывают в незримую крошку, не желая засорять помещение. Именно так Грейсон воспринимал мои слова, как крошки высохшей грязи. Так несерьезно.       Так скептично.       А пока я шептала молитвы, меня никто не слышал, и мне мои собственные слова напоминали тяжелые капли дождя, что с не типичным для них грохотом разбивались о землю. Я слышала дождь накануне. Он был таким же, неожиданным, громким и заглушающим посторонние звуки снаружи. Я слушала его и именно тогда начала молиться, выпрашивая пожизненное заточение так, словно серое небо и гроза мне судьи. Словно только они в силах осуществить мою просьбу. Словно мне на самом деле совершенно не претит мысль о том, что всю оставшеюся жизнь я буду вынуждена существовать, пребывая в сырой камере, бросаться словесной грязью в надсмотрщиков и молиться за…

Мей Неула.

      Письмо обрывалось.       Хина вспоминала о прочитанном письме за кухонным столом и по-прежнему не могла поверить, что ее родная мать вела переписку с заключенной. И судя по первому письму, которое она выудила с самого низа стопки, они переписывались еще до отправки последней в тюрьму.       Напрашивался вывод, что они были знакомы еще далеко до этого и при этом достаточно близки.       За несколько мгновений до свершения наказания простому знакомому писать не станут.       Болью и участью обычно делятся с теми, кому не придется разжевывать всю суть. Им вполне будет достаточно принять написанное или услышанное за правду, не требуя каких-либо доказательств. И некая Мей Неула была уверена, что ее собеседница из числа таких людей.       Что Линна Денсер сможет принять ее боль всецело.       Знала бы Хина причину этой боли, тоже, наверное, смогла бы понять женщину, чьи руки безостановочно дрожали при письме и чье слово нагло кто-то прервал, судя по многозначительному многоточию на последней строчке. Именно оно и скрывало суть, подноготную души заключенной. Скрывало причину ее вынужденного обращения к Богу, к которому прибегают лишь в минуты отчаяния, пребывания в нестерпимом страхе. В момент удушья от собственной слабости.       В секунды, когда ты становишься никем.       Я молилась.       И она стала «никем». Оказалась в том положении, когда тебя будет слушать только Бог и Линна, которая наверняка питала сочувствие к этой бессильной женщине. И если ее мольбы были вознесены не во спасении себя, то тогда кого?       Того, чья личность скрыта за многоточием, но, возможно, раскрыта на желтых страницах следующих писем.       — Тебя что-то беспокоит?       Голос матери раздался приглушенно. Слишком сдавленно. Словно из далекого прошлого, когда родительские наставления еще имели свою силу. Хина оторвалась от созерцания неровного грязно-желтого пятна на скатерти и потупила взгляд на застиранном фартуке мамы, который ей был слишком велик. В глаза она ей смотреть не хотела.       Боялась увидеть слишком много лжи в их тусклом свете.       — Снова неприятности с господином Гренсом?       Хина едва ли удержалась от едкого комментария на этот счет и равнодушно хмыкнула, переводя взгляд на отросшую челку, что редкими прядями выбивалась из-под старенького деревянного ободка. Короткие обесцветшие волосы были собраны в небрежный, наспех затянутый пучок. На висках выступала испарина от долгого пребывания в жаркой кухне, отчего бледная кожа поблескивала в бликах вечернего солнца, чьи лучи с трудом просачивались через тонкую щелку плотных занавесок.       Мать не любила солнечный свет и всячески пыталась избавится от его проникновения в тесные убранства их квартиры. Более всего по вечерам. За несколько мгновений до того, как массивная суровая тень от стены укроет весь город холодным одеялом. Когда лучи особенно настойчиво пытаются одарить теплом каменные жилые дома. А потом медленно тают, уступая права вечерней духоте.       Женщина вздохнула настолько тяжело, будто бы ей пришлось принять на себя непосильную ношу в виде растворенных в воздухе лучей. И предстоит ей их беречь всю ночь, чтобы поутру с неприязнью вышвырнуть за окно. Возможно, именно поэтому Денсер старшая не переносила солнечный свет и отдавала предпочтение серым хмурым дням, в которые она грустила исключительно глубоко. Уходила в себя и переставала ощущать жизнь вокруг себя.       Словно она переживала свое прошлое за эти долгие часы, о котором Хина мало, что знала.       Тайник был четким и неоспоримым доказательством того, что матери действительно хотелось скрыть все самые тяжелые воспоминания. Она рассказывала Хине об отце, о ее нерушимой любви и привязанности к нему. О их вынужденной сплоченности в период Второй Кровавой революции, о которой без умолку трещал господин Оундер — нудный преподаватель по истории. О некой госпоже Кайнерис, что подарила ей знания в области медицины, коими она владела сама. О тяжестях восстановления той жизни, которая хоть немного походила бы на жизнь прежнюю.       И в ее рассказах, которые она подавала с явной неприязнью, ни разу не была упомянута женщина с именем Мей Неула. Учитывая, что сия особа пребывала на данный момент в тюрьме, Хина готова понять действия мамы, которые она поворачивала на протяжении многих лет за спиной собственной дочери. А может даже и отца, появление которого они ждали со дня на день.       Хина колебалась над тем решением, чтобы поведать о скрытом тайнике отцу, мол, вдруг он также является невольным соучастником Денсер старшей. И тогда серьезной беседы девушке не избежать, а может даже наказание последует за посягательство на чужие секреты. Но пока отец не вернулся, необходимо поговорить с мамой.       Аккуратно и непринужденно.       Так, как бы они беседовали за откровениями по вечерам, будь у Хины к этому тяга.       — Ты когда-нибудь молилась?       Тонкие пальцы матери замерли на белых краях тарелки с горячей похлебкой, которую она поставила перед Хиной. Едва ли видимые волны пара таяли над блюдом, успевая подразнить чувствительные крылышки носа манящим ароматом. Очевидно, женщина была не готова к столь внезапному вопросу. Она посмотрела на дочь так, словно та плюнула свои слова прямо в похлебку — с обидой и легкой укоризной. Хина словно бы почувствовала за это глубокую вину и нервно поджала губы.       Мать молчала. Ждала, когда девушка соизволит извиниться за столь оскорбительный плевок. Отняла пальцы от тарелки и легонько кивнула, ненавязчиво уговаривая ее приступить к ужину. Хина вторила жесту мамы и демонстративно взялась за ложку. Та замялась, понимая, что от нее ждут ответной реакции, и с последним растаявшим лучом солнца спросила:       — К чему такой вопрос?       Уверенности и твердости в ее голосе никогда не было, отчего попытка придать ему такие необходимые сейчас нотки вышла жалкой. Хина скептично хмыкнула на потуги скрыть поглощающее ее волнение и втянула с ложки зачерпанную похлебку. Как всегда пересолено и горячо.       — Ты же пережила революцию, — ошпарив горло, сдавленно проговорила Хина. — Не поверю, что за этот период у тебя не наступали минуты отчаянные и требующие избавления посредством молитвы. — Она утопила ложку в похлебку. — И мне стало интересно, сколько ты таких минут преодолела.       Хина посмотрела на мать с вызовом. Бросила перчатку прямо на стол, оставив ужин остывать. Женщина встретила ее взгляд с печалью и искренним негодованием, с непомерной тяжестью опускаясь на деревянный табурет рядом. В тусклом свете гаснущих свечей ее сгорбленный силуэт напоминал старика, на чьи плечи давили прожитые годы и горе утрат, что преследовали его слишком долго и упрямо, чтобы суметь от них отмахнуться и гордо выпрямить спину. И никто не заметит, что он обессилен собственным прошлым.       Но мама была слишком слаба, чтобы воспрянуть вновь. Или напротив, сильна настолько, что принимала все страдания со стиснутыми зубами, не прогибаясь под их неумолимым натиском. Однако, что-то незримое и тяжелое не давало ей взлететь, широко раскинув крылья.       Что-то, о чем сейчас она не решалась обмолвиться.       — Я никогда не верила в помощь подобного рода. — Ее голос звучал мягко и отстраненно, словно она говорила с пустотой внутри себя, а не с Хиной. — Но во время революции одна девушка помогла мне открыть душу перед Богом. Он словно был ей давним другом, который готов подставить свое надежное плечо, стоит ей только поднять глаза к небу.       Линна вторила этому жесту и томно моргнула. Девушка же нашла в ее поведении что-то загадочное, неуловимое. К этому хотелось прикоснуться и досконально изучить на предмет скрытого смысла ее слов, уверенно отрицая, что ответ ненавязчиво мелькает на поверхности.       Она прикоснулась к неизвестному вопросом.       — Кто эта девушка?       Хина догадывалась, но ей требовалось подтверждение. Женщина еще некоторое время пробыла в нелепой позе, а после вымученно вздохнула, покачав головой:       — Близкая мне подруга. — И через минутную паузу грустно добавила. — Надеюсь, что до сих пор близкая.       Женщина поделилась с дочерью тоскливым взглядом и частицей своего прошлого. Мелкой деталью большого пазла, которая прояснила лишь предположение Хины о том, кем ее матери являлась женщина из переписки. Смутила только крайняя фраза женщины о их отношениях сейчас и внезапная тоска, мгновенно окутавшая ее сердце. Линне была важна и дорога та женщина, но, видимо, чувства не были взаимны до конца.       — Она молилась, Хина. — Девушка вздрогнула от внезапно раздавшегося голоса матери, словно в столешницу ударила молния. — Но это ей не помогло спасти того, кого она безумно любила.       Хина сразу вспомнила то самое многоточие на последней строке письма и требовательно посмотрела на маму, которая, казалось, сейчас восполнить недостающие слова. Но она лишь сочувственно покачала головой.       — Жаль, что она всех потеряла.       Женщина была готова разрыдаться, и Хина покорно проглотила свое любопытство, опуская взгляд на остывшую похлебку и с горечью отмечая, что из маминого рассказа она накопила больше вопросов, чем ответов. Она явно не желала говорить большего. Словно может вскрыться некая тайна, которая вообще не должна существовать. Ей бы просто исчезнуть или прекратить оправдывать свое определение.       Мама этому решению противилась непоколебимо. Или опасливо, предполагая, что Хина могла наткнуться на тайник, отчего и тактично ушла от неприятных подробностей, скрывшись за дверьми спальной комнаты, где медленно гасла керосиновая лампа. Как самообладание Хины, которая брезгливо и раздраженно отодвинула тарелку, неохотно смирившись с поражением.       К следующему словесному сражению она подготовится лучше.

***

      — О, Грейсон, приятель, рад тебя видеть!       Ищейка равнодушно и сухо ответил на рукопожатие начальника тюрьмы, попутно вынимая из кармана плаща портсигар и представив его со своим протеже. После собрание по случаю побега, Уэльс немедленно отправился на место происшествия, не желая ждать весточки о результатах погони за экс-узниками на базе.       Он привык собственноручно браться за дело, вкладывая все силы и возможности. Рискуя собственной жизнью и не подвергая опасности других. Он справится, выживет. Сам, голыми руками разрыхлит землю и перегрызет глотки недоброжелателей зубами, что преграждают ему дорогу. Доберется до разгадки, выйдет на след преступника, не уступая в энтузиазме охотничьей гончей. И схватит виновника, с пренебрежением бросая того за решетку сырой камеры.       Грейсон самостоятелен. Команда нужна лишь для мелких поручений и бумажной возни, которая не требует его личного контроля.       Доверия нет никому.       Никогда не было.       Но тут навязался мальчишка с лохмотьями на плечах и с амбициями на словах и призвал Грейсона довериться ему. Хотя бы сейчас. Когда он потащился за ищейкой, не внимая уговорам и озвученным причинам не принимать в этом деле участие. Молодой юноша не обязан видеть внутренности каменной тюрьмы, с брезгливостью копаться в них и уж тем более находить в этом нечто приятное и необходимое. Но сорванец не посмел потерять хватку убедительности, и Уэльсу пришлось оформить лицензию по перемещению за пределами стен на имя Хиво.       Так он назвался, не упоминая фамилии и прежнего места жительства.       Тогда Грейсон одарил его скептическим взглядом, но допрашивать его за необъяснимую скрытность не стал. Проблемы наседали потяжелее.       — Кто? — раздраженно рявкнул Грейсон, открыв пустой портсигар.       Он и забыл, что смял последнюю сигару в труху.       — Грейсон, прошу, давай сначала пройдем в мой кабинет и я тебе все расскажу.       — Кто, Винс? — Портсигар блеснул серебристым металлом, когда Хиво ловко поймал его из рук ищейки. Взгляд мужчины блеснул подстать. — Это кровь?       За спиной тучного и рослого начальника, чей внешний вид напоминал нелицеприятного великана из детских сказок, он заметил два багровых пятна, растекшихся так, что они мнимыми краями касались друг друга. Грейсон подошел поближе, обходя взволнованного Винса, который все больше переставал соответствовать своему образу сурового великана. Ищейка вскинул бровь, пронзая золотыми глазами своего визави, тот положительно кивнул.       — Два ночных стражника. — Начальник вытер пот со лба рваной тряпкой. — Их трупы мы уже сожгли.       — Плохо, — констатировал Грейсон, бросая неодобрительный на не заинтересованную в происходящем стражу неподалеку. — Вопросов стало больше: кто их убил и чем?       Винс занервничал больше — пот с шеи и висков потек обильнее.       — Сбежало трое, поэтому установить, кто это сделал конкретно…       — Трое? — прорычал Грейсон, а Винс боязливо подтвердил. — Вот же дерьмо.       Скверная атмосфера разрядилась вокруг него. Гнев его пробирал до самых костей, глубоко оседая на сердце пороховым порошком. Искра, и разрушающий взрыв нанесет увечье всем в радиусе поражения. В особенности Винсу, который решил, что принять на себя первую обжигающую волну будет очень благородно. Врозь с его неблагородной должностью.       Он с опаской перечислил имена сбежавших. На успел он договорить, как оказался в эпицентре взрыва.       Как только Грейсон услышал имя: Мей Неула.       Непристойная грязь в адрес Винса лилась с его языка невыносимо долго. Он обмазал ею его стражу, бросая точеные взгляды в их сторону, отчего те судорожно подавались назад. Поклялся плеснуть ее в глаза личному надсмотрщику бывшей пленницы. И втоптал в нее начальника тюрьмы, который безуспешно подавлял волнение и страх в себе.       Грейсон знал, что его уважают. Знал свою силу авторитета над тюремными работниками. Поэтому он и позволил себе эту слабость — выплеснуть вмиг вспыхнувшие эмоции и включить хладнокровную хватку ищейки. И после грязевого шквала слов, он с усталостью выдохнул:       — Проведи меня в ее камеру.       Намекнув Хиво присоединиться к ним, Грейсон с напарником последовал за Винсом.       Верхнее небо чесалось от невесомых остатков злости и от желания наконец покурить. Он нервно проскальзывал по нему кончиком языка. Иногда настолько сильно, отчего казалось, что мнимые ранки начинали кровоточить. Надо было все же срочную поездку отложить еще минут на тридцать и заехать за сигарами. Терпеть уже не было сил. Еще немного и он вновь может сорваться на гнев в качестве компенсации.       Когда Винс выдал им факел, чтобы пройти по коридору, ведущему к корпусу для особо опасных преступников, Грейсону очень кстати вспомнилось о наличии такой же пагубной привычки у начальника. Своевременной подсказкой воспользоваться стоило.       — Курить страшно хочется. Принеси сигар, будь добр.       Грейсон подался в черный тоннель, но начальник его тактично остановил.       — Без проблем. — Он замешкался, прежде чем передать ему ключи от темницы и продолжить. — Но так не положено по уставу, ты же знаешь.       Чувствовалось, что Винс совсем перестал нервничать. Даже пот перестал блестеть на лбу. Видимо, родные стены и знакомые лица стражи умело выудили из его сердца тревогу.       — Ты никогда его не соблюдал, — с усмешкой заметил Грейсон. — Дорогу помню. Не впервой.       Начальник удалился прежде, чем ищейка с помощником огненным светом рассекли густую темноту коридора. Он и правда знал этот проход.       К сожалению, знал.       Молодой мужчина передвигался мягкой поступью, краем глаза замечая танцующие отклики огненного света на каменных стенах. Впереди шел Винс. Он великодушно взял на себя ответственность освещать коридор, наполненный густой тьмой. Она послушно отступала, пропуская двоих посетителей глубже. Прямиком в Зал отречения.       К темнице под номером сто тридцать четыре.       — Мей Неула.       Начальник выплюнул обращение к заключенной. Та не реагировала. Она сидела по центру темницы, поджав ноги под себя и сложив ладони вместе перед собой. Глаза ее были прикрыты, в отличие от буквально высохших бедер, что потеряли свою былую форму и упругость. Грязной тунике не хватало длины, чтобы скрыть созревшее от долгого пребывания в тюрьме уродство. А ворот ее был слишком обвисшим и широким, из-под которого выпирали острые косточки ключицы. Губы ее едва шевелились, напевая неслышимою для посетителей молитву.       — Встань, — грозно скомандовал Винс. — С тобой побеседовать пришли.       Она по-прежнему не реагировала, продолжая монолог, обращенный к Богу. Ищейка же терпеливо ждал и осуждал себя за то, что ему приносит безмерное удовольствие развернувшееся перед ним сцена.       А время меж тем тянулось, отсрачивая неприятный допрос.       — Тебе было велено подняться, дрянь! — Сапог Винса шумно и резко врезался в трубу решетки. — Прояви уважение.       Грейсон уловил безразличие Мей и невесомо задел его плечо.       — Прекращай, — спокойно произнес он и, чиркнув спичкой, зажег сигару. — Бесполезно.       Винс недовольно цокнул, а ищейка втянул горький дым и плечом уперся в металлическую решетку между отступившим начальником и бледной женщиной, чья голова медленно повернулась в их сторону, стоило только дыму мягко окутать худую фигуру.       Привыкшие к темноте зрачки резко расширились то ли от тусклого света, то ли от удивления. Ищейку, который запер ее здесь, она явно не ожидала увидеть. Для достоверности она моргнула пару раз и, убедившись, что ее зрение ей все еще верно, едва ли слышно прохрипела:       — Грейсон Уэльс. — Она прыснула едким смешком, опуская руки на колени. — Какая честь. Пришел поглумиться надо мной?       — Ответишь на пару вопросов?       Грейсон не спешил. Не желал вот так в упор вынуждать ее прокомментировать письмо, которое было отправлено ею своей хорошей знакомой. Относительно недавно, но для Грейсона прошли долгие месяцы размышлений и тревог.       Он явно не хотел услышать от нее подтверждение слов жены Денсер.       — Бросал бы ты курить. — Через тонкие губы просочился хриплый совет. — А то ты так до моей кончины не доживешь.       Винс громко и довольно усмехнулся.       — Да поскорей бы.       — Осквернять своим присутствием этот мир я буду еще долго, не сомневайся — На ее губах мелькнула горькая улыбка, отчего начальник был готов бешеным псом броситься на нее, но женщина остановила его порыв ледяным, как воздух здесь, голосом: — Слушаю тебе.       Ее глаза лениво касались невозмутимого лица Грейсона, чьи губы плотно сжались на сигаре. Еще затяжка и дым пролетел мимо ржавых решеток.       — Где твоя лаборатория?       Прошедшая перепалка его вовсе не волновала. Он пришел сюда за информацией, которую вряд ли ему преподнесут. Не то чтобы местонахождение ее логова его интересовало первостепенно. Ему было необходимо подойти к важной части допроса аккуратно, не спеша. Не создавая волнение вокруг себя и не перенося его на Мей.       Она молчала, уверенно удерживая на своем лице невозмутимость, а свой взгляд на мужчине. Казалось, он был много тверже ее обмякшего тела. Грейсон узнал его и готов был разочароваться — пленница не собиралась отвечать ему.       Напротив, она вынудила дать ответ ей.       — Зачем тебе она понадобилась спустя столько лет?       Грейсон понимающе кивнул — ее вопрос был ожидаем. И честно признался:       — Среди товаров на черном рынке стали обнаруживаться редкие лекарственные вещества и некоторые неизвестные компоненты для приготовления какого-то продукта. Все допрашиваемые как один утверждают, что этот товар ранее принадлежал тебе. — Женщина заинтересованно склонила голову, очевидно, понимая, о каких препаратах и веществах идет речь. За ее жестом последовала долгая затяжка. — Значит, кто-то из твоей банды имеет доступ к твоей лаборатории. Смекаешь, к чему я веду?       Он стряхнул пепел рядом с носками своих ботинок, довольствуясь неоднозначной реакцией женщины. Неожиданно Мей с усилием поднялась и, оказавшись возмутимо близко, всем телом прижалась к решетки. Тонкие пальцы обхватили металлические трубы, а пронзительный взгляд оказался слишком материальным и отталкивающим благодаря небольшому расстоянию между ними. Грейсону стало не по себе, отчего он отступил на полшага назад.       Эта женщина крайне безумна и хладнокровна.       — Они могут лгать.       — Как и ты.       — Все лгут. Лишь бы сохранить свою шкуру.       — Но ты уже ее не уберегла. Укрывать правду тебе ни к чему.       — Ты прав. — Мей загадочно задумалась, переходя на хриплый шепот. — Но я не свою шкуру хочу спасти.       Грейсон втянул последнюю затяжку и небрежно бросил окурок рядом с женскими босыми ступнями. Но она даже не дернулась и продолжала цепляться за его взгляд. Ищейку стало пугать ее поведение все больше.       — Чью? — подавляя легкий страх, потребовал ответ мужчина. — Ты ведь догадалась, кто это проворачивает.       Еще мгновение зрительного контакта, и Мей разрывает его, с неясным торжеством скрываясь в черной тени своей темницы. Теперь был виден лишь ее неровный силуэт и свисающие по его контуру лохмотья. Силы огненного света не хватало, чтобы рассечь тьму в глубине, из которой послышался голос с каким-то тоскливым разочарованием.       — Ты не за этим приехал.       Грейсона словно окатило местной холодной сыростью от спокойного, безразличного тона женщины и от ее пугающе точной проницательности. Мей стоило бояться. Ее слово оставалось сильным и убедительным, даже сейчас, когда она пребывала в заточении, а ее воля подавлялась унижениями местной стражей. В том числе и Винса. Грейсон понимал сию опасность, что тянулась незримыми нитями из глубокой темноты. И не хотел верить в правдивость слов ее давней подруги. Не хотел, чтобы неброшенные на ветер слова из письма облачились в действия.       Не хотел осознавать, что Мей Неула планирует побег.       И потому он приехал, чтобы опровергнуть эту информацию или утвердиться в ее истинности.       — Твое последнее письмо.       Грейсон максимально кратко озвучил причину своего вынужденного приезда, чтобы не поддавать Винса и всю его стражу излишнему волнению.       Мей ожидаемо поняла его, но продолжала молчать. Ее силуэт был недвижим, а воздух вокруг нее — сырым и мерзко пахнущим. Грейсон терпеливо ждал. Винс наоборот — изводился в бешенстве. И когда ищейка уловил первые позывы настроения начальника, его слуха коснулись звуки рвущееся ткани, а его взгляда — едва ли заметное движение рукой.       И наконец, голосом обманчиво-ослабшей женщины темнота порывисто, но четко прохрипела:       — Фас, ищейка.       Воспоминания слились с реальностью, когда Грейсон оказался перед темницей из прошлого. Ему ненавязчиво померещился женский силуэт, располосанный металлической решеткой, и легкое движение рукой, смысл которого он тогда не распознал. Хиво всматривался в камеру также сосредоточенно. Словно он тоже уловил эту нечеткую картинку перед собой. Или пытался детально это представить, мысленно разжевывая рассказ о встрече Грейсона и Мей.       И мужчине пришлось признать — она будет не последней.       Врозь со своей любознательностью и стремлением быть в курсе дела, юноша не спешил задавать уточняющих вопросов. Казалось, услышанной информации ему хватало. Грейсону тоже, чтобы принять свою оплошность.       Ему стоило хотя бы попробовать предупредить приближающуюся беду. Известить Винса о возможных планах преступницы, чтобы он в свою очередь небрежно рассмеялся и напомнил о климатических условиях за стенами тюрьмы. Пересекать тюрьму самоходом опасно и неразумно. Ищейка это понимал тогда и сейчас, но теперь ему пришлось утвердиться в своих же первоначальных предположениях о возможных и относительно безопасных способах побега. Их объединяло одно — помощь извне. Или кого-то из сотрудников тюрьмы. Но прознай об этом Винс, сообщник сразу окажется на месте сбежавшего.       В лучшем случае.       Однозначно, помощь в побеге Мей и ее спутников оказал кто-то влиятельный. Кто имеет безграничную свободу передвижения и непоколебимую стойкость, чтобы проявить желание помочь противнику закона. Так полагал Грейсон, но для закрепления версии требуется больше информации. В частности от Винса, который нестерпимо долго выполнял просьбу ищейки.       — Вы все знали, господин Уэльс. — Голос Хиво разрезал удушающую тишину подобно лезвию — резко и быстро. — Но не предприняли ничего серьезного. Могли бы и обойти запрет этого идиота.       Грейсон довольно усмехнулся, принимая мнение на счет Винса как свое собственное. Ему действительно не мешало бы обзавестись умом.       — Это не в моей компетенции. — Под напором мужской руки ключ со скрежетом протиснулся в замочную скважину. — Мое дело предупредить. Если тогда он принял мои слова за потеху, то сейчас он явно ею подавился.       Звук открывающегося замка плавно прошелся по стенам коридора и темниц.       — Поэтому он был таким напуганным, а вы — злым.       Парень не спрашивал, утверждал, немного отступая назад, когда решетчатая дверь со звонким шумом отворилась. Из-за вялого света вокруг факела в его руке он не смог увидеть, как подергивались желваки на лице Грейсона.       Он зашел первым, не торопясь ныряя в темноту, которая таяла с каждым шагом протеже. Грейсон наспех осмотрел камеру. На влажных стенах плясали отсветы пламени, играя с воображением мужчины и якобы посылая ему какие-то важные сигналы. Они сгустились в углу над скомканным грязным покрывалом, когда Хиво приблизился к нему и наклонился, поднимая импровизированное спальное место. Брезгливо тряхнул его на предмет каких-либо улик и разочарованно бросил обратно. Оно влажно плюхнулось, взывая желудок Грейсона выкрутиться наизнанку. Отвратительный запах безобидно дразнил стойкость посетителей, по сравнению с тошнотворными звуками.       — Как же ты тут прижилась? — шепотом спросил он у слизкой пустоты вокруг, словно бы она ему ответит голосом Мей.       Но она предпочла голос мальчишки.       — Вы сочувствуете ей?       — Сочувствовать чудовищам… — Он покачал головой, выказывая отрицание слов парня. — Она существовала здесь около шести лет. Без шанса увидеть свет и почувствовать свежесть уличного воздуха. — Следующие слова он прошипел с настроением разъяренной ядовитой змеи. — Эти стены должны были похоронить ее заживо. Утопить ее в собственных слезах, разбить кошмарами, страхами, которые она испытывала ежечасно. Они должны были погнуть ее волю настолько, чтобы она стала неотъемлемой частью этих стен. Предметом или камнем с тусклыми глазами.       Грейсон резко замолчал, жадно сглатывая горькую ярость и невзначай обращая на кусочек чего-то влажного под ногами. Он присел, отдирая пропитанный влагой кусок ткани с рваными краями. В голове сразу мелькнул звук рвущееся ткани, за ним вспыхнула нечеткая картинка взмаха руки и эхом из прошлого пронеслись слова Мей:       Фас, ищейка.       Она ему дала команду действовать. Быть начеку, подобно поисковому псу. Кинуться за ней по следу, найти ее. А в конце заполучить свою желанную косточку. Желательно с ее предплечья или бедра.       Но она будет только рада пожертвовать своими конечностями, потому что эта ее игра. Ее правила, которые Грейсон будет вынужден придерживаться, чтобы достичь успеха в поисках. И его злило, что Мей умело облачила ищейку в шкуру пса.       И скрылась, небрежно подразнив его и Линну письмом.       Также, как лиса провоцирует охотничьих собак, изящно размахивая пушистым хвостом перед их носами.       Хиво вопросительно склонил голову, когда Грейсон гневно швырнул кусок ткани в стену. Он искренне не понимал истоки его эмоций, и мужчина не хотел, чтобы он пришел к этой непристойной аналогии с собакой.       Но он злился слишком явно, чтобы дать мальчишке пищу для составления предположений, и потому решился объясниться раньше.       — Я гонялся несколько лет за ней и ее дружками, — выдавил Грейсон, отчего ротовые мышцы свело судорогой от подступающей волны ярости. — А эти кретины не смогли удержать ее!       Крик точеным шпилем просквозил стены и заставил с шумом всполохнуться кого-то из соседней темницы.       — Они прячутся, Хиво, понимаешь? Прячутся. — На лицо парня сползло непонимание. — Они боятся темноты, надзирателей и моего голоса. И потому дрожат на своем настиле, забившись в углы, как загнанные звери. Ничтожные, беззащитные. Мы с тобой и все окружающие их люди — хищники. — За стеной вновь раздался постепенно потухающий шорох. Видимо, кто-то отползал подальше от эпицентра бури. — А она не боялась. Встречала меня безмятежно, словно я пришел к ней домой на чай. Словна она здесь хозяйка. Даже над Винсом и это было…       — Подозрительно?       Ярость Грейсона постепенно угасла и перетекла в горькую усмешку. Хиво и не думал отставать за ходом его гневных мыслей, хоть и было это сказано больше на эмоциях, чем с какой-то определенной целью. Выдохнув остатки жгучего гнева, он кивнул в подтверждающем жесте.       — Она была слишком «живой» для таких условий, — продолжал рассуждать Грейсон.       — И что-то тормозило ее загнивание заживо. — Грейсону откровенно понравилось, как он ловко подхватил его настроение и мысли. — В неутолимую стойкость духа я не верю. Возможно, ей поддерживали.       — Осознанно или нет?       — В зависимости от того, кто был благодетелем. Кто еще имел право ее навещать?       — Никто. Я запретил.       — Ваш запрет могли обойти?       — Могли, — на мгновение задумавшись, он выявил еще одну версию. — Или она обрела союзников в тюрьме еще до того, как ее переместили в эту камеру.       — Постойте, а почему…       Со звонким шумом в камеру ввалился запыхавшийся Винс. В его руках дрожал портсигар.       — Что так долго?       Грейсон хотел было выдернуть из его рук желаемую вещь, но злобно чертыхнулся, когда тот нелепо замахал руками и с явным страхе пролепетал:       — Их не догнали, Грейсон. Мы их упустили.       Хиво бросил на мужчину сосредоточенный взгляд, ожидая его вердикта. Но ищейка лишь застыл, мысленно прикидывая, сколько ему понадобиться сигар, чтобы выкурить весь гнев без остатка.