Серые дни. Темные ночи. Цветные сны.

Пока я собирался, Кинг согласился подождать в машине. Ледяной бодрящий душ – то еще удовольствие, не говоря уже о бритье. Лезвие затупилось, отчего шея саднила и горела даже после одеколона. Купить новую бритву? С деньгами пока что плоховато – ни одной кредитки не осталось, а Департамент, хоть и закрыл мои больничные счета, выплачивал пособие, на которое не сильно разгуляешься. Впервые за двадцать восемь лет своей довольно успешной жизни я походил на пьяницу, вышедшего из длительного запоя и только недавно собравшего свою жизнь по кускам. У меня всегда было такое лицо, по которому сложно судить о возрасте и роде занятий: без явных морщин и щетины, а при подобающей одежде я мог походить как на студента колледжа, так и на бизнесмена средней руки. Хорошо бы вернуть себе приличный вид. Я подышал на руку, и мне показалось, что лекарства, которые я принимаю, мерзким больничным привкусом растеклись по языку. Дерьмо, нужна мятная жвачка или еще что-нибудь. Я собрал вещи, покидал их в сумку, забрал со столика документы и справочник – к вечеру нужно найти другой отель – и сдал ключи с прощальным «адьйос». Родни посмотрел на сумку, которую я закинул на заднее сидение, но ничего не сказал. – Трогай, – сказал я, сев рядом. – Опять в центр через пробки? – Точно, ты же не знаешь. Мы переехали еще три недели назад. Охотились на бомбиста, и он дважды угрожал заминировать наш офис, прежде чем мы его сцапали. Мартинесу это надоело, и он перенес отдел в Марина-дель-Рей – бывшую берлогу морской полиции. – Гавань? – Так точно, – кивнул Родни. – А ты все не успокоишься с жильем? Учти, Мария заставит тебя писать отчет обо всех тратах в отпуске. – Как говорил один мой знакомый: покер, девочки и виски. Что придумывать-то, – я подмигнул, и Родни криво улыбнулся. – Странные у тебя знакомые. Я не стал спорить, гордиться знакомством с Сэмом глупо. В отличие от меня, у Кинга была жена, с которой он счастливо прожил семнадцать лет, и двое чудесных детишек. Дом с садом, барбекю у соседей, белый штакетник – все те общепринятые показатели состоявшегося человека. Мне такое не светит. Про девочек по вызову я пошутил. Все, что я мог делать со своей сломанной жизнью, так это профукивать ее дальше, живя на выплаты Департамента, как на пенсию. Не жизнь, а сказка. Я даже не мог опуститься на самое дно. СОНАР заменил мне наркотики, алкоголь, сигареты, видеоигры, интерес к миру, вкус пищи, сладость тихого сна без сновидений. С виду нормальный человек, но как скрыть свою зависимость от психиатра? Если дело выгорит, обязательно займусь легендой обывателя вплотную. Может, жениться? Но что я предложу своей теоретической жене? Дорогая, мы будем жить вместе: ты, я и моя зависимость. Мне не интересны походы в кино, в детях я разбираюсь даже меньше, чем в балете, не могу позаботиться о себе и буду постоянно пропадать на работе. Ах да, еще я забыл добавить, что после очередного выезда, ты можешь остаться вдовой. Как тебе перспективка, а? Я завидный жених, малышка. Мы не выедем на природу, никаких совместных ночевок в палатках посреди леса, скажи «нет» теплому костру, разлетающимся искрам, жареному зефиру; откажемся от пикников и путешествий, а все потому, что вылазки в СОНАР лучше любого отдыха или круиза в Средиземноморье. Ты не знала об этом? Да, это так. И на самом деле мне нисколько не жаль. Кинг молчал, я не стремился болтать впустую, думая о прошлом. Что у меня есть? Законченная школа, четыре года на математическом факультете, стипендиат, карьера, обещавшая стать нудной, но уважаемой. В далеком две тысячи пятом году заманчивое предложение поучаствовать в засекреченных исследованиях. Переезд в Брендвуд, разрыв со Скарлет, мир, полетевший в тартарары. Все по расписанию. Что уготовила мне судьба, я узнаю буквально за следующим поворотом. Марина-дель-Рей – без преувеличения, самый большой яхтовый причал во всем мире. Множество пирсов облепили стальные, алюминиевые и из орехового дерева суда. Раскачивались и скрипели паруса, а яхты и моторные лодки стояли у специальных столбиков на привязи. Рыбаки грузили удочки, снасти, перетаскивали ящики, с одной из палуб махал снежной лапой надувной снеговик, раздуваемый насосом через шланг. Лос-Анджелес любит шутить над холодной погодой. Мы вышли из машины и еще долго пробирались мимо цветных домов, магазинов и ресторанов: столики, выставленные на улицу, отгородились от нас зонтиками и тентами, пахло азалиями, юркий плющ обвил деревянные изгороди. Терпеть не могу зелень, откуда столько? Рядом бродили туристы, серферы тащили подмышкой свои доски. Волны сейчас хорошие и высокие, самое время кататься. Люди играли в шахматы, пили газировку, фотографировались, купались, объедались жирной вкусной едой и запивали студеной колой из стаканчиков. Настоящий американский колорит двадцать первого века. Идя по деревянному помосту, Родни завернул направо, и мы вышли к небольшой приземистой вилле с бурой рифленой крышей. – Парковка с другой стороны, до центра ехать пятнадцать минут. По-моему, неплохо, а? Главное, никто не знает, где мы засели. Я неопределенно пожал плечами. Меня не впечатлило. По моим прикидкам вилла была построена где-то в восьмидесятые, может, немного позже. Персиковая краска облупилась, ощетинилась вздыбленной чешуей и опала струпьями, оголив бетон. Деревянные ставни раздулись от времени, кованые ворота заросли вьюнками и въедливым кустарником. Гадость, всегда ненавидел американский постмодернизм. По пути из ближайшего бистро я захватил сэндвичи «бокадильо» с тонкими свиными отбивными и сладким перцем между ломтями хлеба. Видимо, зря, так как теперь я мучился с сумкой на плече, держа в одной руке папку с документами, в другой – два аппетитных бутерброда, капающих на пальцы оливковым маслом. Желудок ворчливо и голодно побирался и намекал, что пора бы перекусить, а об убийствах и вовсе не хотел слышать до завтрака. Однако мое дурное чувство ответственности легко пересилило голод. Мы зашли, и, попав в полумрак, я на время ослеп после яркой улицы. Проморгавшись, я увидел просторный холл, где из окон под потолком рассеивались пыльные лучи света. Снова, как и везде на побережье, слишком много зелени: в кадках, на перилах, вдоль перегородок, все сплошь увито цветами, стебельками и листьями. Все просто чокнулись на цветах. Многие полицейские заметили меня и приветственно кивнули. Я никогда не пользовался в отделе популярностью, поэтому кисло улыбнулся и ответил тем же, как вдруг столкнулся нос к носу с Марией. – Добрый день, мистер Кауфман. Я рада, что вы поправились. Когда мне ждать отчет по затратам? – вежливо спросила она тоном одичавшего людоеда, который пытался сделать вид, что рядом с ним безопасно. Возможно, мне это просто показалось. Я вообще мнительный человек, когда кому-то что-то должен. – И что это за сумка у вас на плече? Я надеюсь, вы не собираетесь ночевать в участке? – И вам здравствуйте, Мария. Знаете, именно сейчас я ужасно занят, – доверительно сообщил я. Сколько раз сам слышал эту отговорку. Я улыбнулся как можно невиннее и попытался слинять из ее поля зрения, пока она не заметила, что я закапал ковер маслом. – Стоять! – рявкнула Мария, ее длинные пальцы вцепились мне в плечо, и я замер на полушаге. – С вас биометрические данные, фотографии на пропуск, отчет от врача, чтобы восстановить страховку, Кауфман. Завтра. И положите свою еду в холодильник или съешьте уже. Она выхватила документы из моих рук. – Как скажете, – состроив из себя идиота, я закивал, высвободился из ее хватки и быстрым шагом двинулся на второй этаж. Привалившись к перилам и раскрыв газету, меня уже ждал Хэнк. – Привет, Артур. Как жизнь? Все так же избегаешь конфликтов? Сколько я его знаю, Хэнк все не переставал анализировать людей. Даже его девушки поголовно жаловались на эту черту. Он был ниже меня ростом, с темными короткими волосами, мягким, изнеженным лицом, замечательно курносым носом и приятной улыбкой истинного флегматика. – А ты все так же живешь с мамой? – холодно спросил я. – Один-один, – вздохнул Хэнк и сложил газету. – Идем, я уже все подготовил. Мы зашли в прохладный кабинет с закрытыми жалюзи. Справа стол, компьютер, полка с книгами, среди авторов виднелись Фрейд, Юнг и остальные великие умы психологии. Где-то в сейфе Хэнк хранил наши дела, на каждого в этом участке вместе с характеристиками и рекомендациями. Хотел бы я увидеть свою папку. Наверное, она размером с кирпич. Он выдвинул маркерную доску на середину комнаты, оставив ее возле кушетки. На ней висели фотографии, а ниже детективы написали фломастерами несколько замечаний. Перед погружением мне нужно все тщательно изучить. Кстати, об этом: всезнающий мозгоправ Хэнк до сих пор кое-чего не знал обо мне. Я обладал эйдетической памятью, и мне достаточно было взглянуть на доску один раз, чтобы запомнить. Очень удобно, когда в голове словно висит календарь, в котором отмечены события, случились ли они со мной или с кем-то другим. Я помнил счета, банковские карты, пароли, книги, мог с точностью сказать, на какой странице нужная цитата. Я до сих пор помню, какого был цвета мой игровой мяч в пять лет, и лицо Картера Бимана за секунду до выстрела: лихорадочный румянец на скулах, черные поры щетины, взмокшие волосы, прилипшие черными стрелками на висках, влажные белки глаз, шрам на подбородке и вздувшаяся вена на виске. Он словно хотел лопнуть от натуги. Зачем мне это воспоминание? Хотелось бы уметь стирать ненужные части ластиком, но этого мне не дано. Впрочем, в том, что ты не такой как все, есть что-то неправильно сладкое и греющее душу. Иногда я рад, что хоть в чем-то превосхожу остальных. Пусть я не Творец. Мне никогда не создавать миры, прекрасные, волшебные, очаровательные своими деталями. Но я больше, чем видят во мне люди. Намного больше. Разве не так думают практически все? Это же называется «здоровыми амбициями»? – Я оставлю дело здесь, прочти его, – Хэнк достал папку и бросил на кушетку. – От себя могу добавить: этот тип будет уверен, что вы – враги. Скорее всего, шизофрения с навязчивой идеей преследования. Она развивалась долго, и вошла в апогей, когда ему перевалило за тридцать, а потому он социально адаптирован и знает правила игры. Остальное есть в отчете. – Понял, – я уже приметил чемоданчик с СОНАРом на тумбочке и почти не слышал Хэнка. Иногда в том, что ты ходячее записывающее устройство, есть свои плюсы. – Тогда удачи. Поговорим после сеанса. Хэнк вышел за дверь, и я закрылся на ключ. Не люблю, когда я беспомощен, а остальные только и делают, что пялятся. Глубокий вдох, и поехали. Жуя свои законно добытые сэндвичи, я просмотрел дело, показания свидетелей, фотографии. Особенно меня интересовали вид на дом и предположительная опись того, что сгорело. Медицинская экспертиза и вскрытие показали, что маньяк связывал жертву, обкалывал транквилизаторами для животных до невменяемого состояния, не кормил, насиловал, причем, кроме следов его спермы, различили волокна некоторых овощ... чего? Я снова перечитал последние строки. Парень оказался с фантазией, причем незаурядной. Скорее всего, у него были постоянные инструменты, по крайней мере, я бы на его месте себе купил: ремни, ножи или наручники. Предыдущие жертвы умерли от пыток и истощения. По составленному Хэнком портрету маньяк имел высшее образование и в детстве мучил животных. Это еще тут зачем? Я же не собираюсь ловить его на кота. Стряхнув с себя крошки, я открыл чемодан, лег на кушетку, закатал рукав и подключил провод к браслету Пессива, как флешку к компьютеру. Я радовался и предвкушал, будто возвращался домой. Туда, где меня ждали, хотя это было не так. Столько воспоминаний, любимых мест, людей… С этими мыслями я уснул. Когда я открыл глаза, передо мной все так же был кабинет Хэнка, немного потерявший в гамме в сторону серого. Половина названий книг смазалась, словно на акварель брызнули водой. Когда я погружался в первый раз, то думал, что окажусь где-нибудь посреди бескрайнего простора, но оказывался всегда на базе, где мы проходили испытания. Случайно или нет, я появлялся всегда с добрым куском своего настоящего. За дверью раздавались шаги, и если бы я попытался выйти в холл, то увидел бы точную копию из реальности. Вот только мои проекции людей не имели лиц, только одежду. Как пустые куклы, ходящие из кабинета в кабинет. Я встал с кушетки уже в костюме, который не стоил мне ни цента. Сегодня был темно-синий в тонкую белую полоску, с галстуком жемчужного перелива и шелковым платком в кармашке на груди. Туфли черные, начищенные до блеска, без раздражающего запаха гуталина. Сну всегда была свойственна некая… стерильность. Это было даже к лучшему. Конечно, я мог бы заявиться к своим хоть в лосинах как у супермена, но вся шутка юмора пропала бы моментально. Мы играем по правилам и подстраиваемся под антураж. Я дернул жалюзи и открыл окно. Передо мной не открылись яркие краски Санта-Моники, пестро одетых туристов и жары. Был только Нуар. Я не знаю, кто из Творцов его воздвиг, но чем-то он напоминал Чикаго 30-ых годов. Когда я пришел в СОНАР, город уже стоял на своем месте. С могильными плитами и мрачной легендой. Всегда ночь и увядающая осень. Всегда темные закоулки, холодный свет фонарей, влажный асфальт, высотки, отражающиеся в лужах. Город вечной Великой Депрессии, где проекции – жулики, воры, продажные чиновники, алкоголики и наркоманы. Нуар дышал трущобами, промозглым ветром на пирсах, ядовито-зелеными отходами в канализациях. На небоскребах сидели каменные горгульи. Машины, затонированные со всех сторон, проезжали на бешеных скоростях в небе или по земле. И если откроется окно, жди пулеметной очереди из «Зиг-Зауэра» или автомата Томпсона. Здесь свободно гуляет мафия и делает предложения, от которых невозможно отказаться. Фильмы про Крестного отца были моими любимыми в детстве. Этот дух разложения, продажности, насилия витал здесь, как пары бензина. Тучи над городом цвета пепла, из погоды шел сухой снег или дожди. Дождь – особенный – не накрапывал, не моросил, а лил как из ведра, затопляя канализации, выгоняя крыс из своих убежищ. Я уже был тут, живя и дыша снами. Не раз убивал проекции, закидывал тело в багажник и вез к болоту возле свалки, чтобы устроить «собачьи похороны». Когда меня спрашивали, зачем, я говорил – не лезьте не в свое дело. Нужна добротная лопата, чтобы выкопать неглубокую яму. Вода просачивалась из земли, торфяных луж, вязкого нефтяного омута, хлюпала и брызгала грязными каплями на лицо и плащ. Ботинки портились напрочь, а еще предстояло скинуть труп и закидать обратно землей. Слегка, ведь болото быстро утащит тело на дно. К целому кладбищу мертвецов. В чем-то Нуар был настоящим кошмаром, особенно если бы существовал в реальности. Вседозволенность, убийства, пустые тюрьмы, беззаконие – букет, который может напугать любого, но не меня. Не тех, кто следит за порядком и кто – высший суд. Когда создавался мир снов, кто-то с весьма специфичным чувством юмора отвел под офис для консультантов целый город. Нуар – наш Скотленд-Ярд, а мы в нем шефы полиции. В моей руке появилась шляпа борсалино. Кожаный ремешок, чуть скошенные края. В ней ходил еще Хампфри Богарт в культовой «Касабланке», спасибо моей памяти за точную копию. Сегодня я один из них: один из жителей Нуара. Я провел рукой по зализанным гелем волосам, усадил шляпу на голову, забрался на подоконник и шагнул с двадцатого этажа. Здание за мной рассыпалось осколками. Я не оставляю фантомы. Никогда. Эти отголоски яви просто пустые коробки, которые люди выкидывают, когда переезжают. Я мягко приземлился на асфальт, щелкнул пальцами, и из-за поворота выехало свободное такси. О, я люблю этот город.