Серые дни. Темные ночи. Цветные сны.

Пустыня – это не только барханы, вздымающиеся на много миль вокруг, волнообразные скосы холмов и песчаные бури: темно-коричневые тучи, с ревом и завыванием проносящиеся по безжизненным землям. В пустыне самое прекрасное небо. В пустыне не стоят небоскребы, загораживая горизонт, нет деревьев, воздух сухой, сильный и могучий. Ночи очень темные, непривычно тихие, в небе можно разглядеть ленту Млечного пути, звезды Летнего Треугольника, россыпь белых и синих сверкающих точек созвездия Стрельца и Скорпиона. Песчинки с холодным ветром царапали лицо, я наклонился и пропустил сыпучую струю сквозь пальцы. Даже песок тот же. Мне казалось остроумным, ироничным поместить эдакий венец цивилизации в центр безлюдной пустыни. Но никакого остроумия здесь не было – неудачная насмешка над землей, разрушенной временем. Я понял свою глупость, когда перестал убегать от реальности. Когда вдруг вышло, что сны и фантазии порой страшнее, ужаснее, омерзительнее тихого серого утра, нескольких часов в офисе, парочки телепередач и шоу перед сном и каждодневной рутины. – Напомни мне, как именно мы выберемся отсюда, если дело примет совсем плохой оборот? – спросил я, когда стало ясно, что единственный путь – это путь внутрь церкви. – Эмм, – неловко протянул Имс, криво улыбаясь. – Пока не выйдет время. Или пока твоя монашка не передумает здесь оставаться. Но вообще можно просто ее убить. – Ну да, конечно, – я удивленно сморгнул. – Ты снова что-то скрыл от меня. – Утаил, Артур, – заметил Имс, – значит, придержал информацию до нужного момента. – Нужного тебе, – уточнил я, недовольно глядя в его сторону. – Меня это не задевает, не волнуйся. Однако в следующий раз не удивляйся, если окружающие тебе не верят. Имс попытался состроить невинные глаза, но я холодно приподнял бровь, делая вид, что оскорбился не на шутку. – Твоя попытка разрядить ситуацию провалилась. – Как насчет искренних извинений? – предложил он. – Нет. – Еще одной плюшевой игрушки? – Уволь меня от этого. – Примирительные объятия? – осененный новой идеей, воодушевился он. – Не поможет. – Я могу тебя чмокнуть, – предложил Имс, совсем падая духом. – Это угроза? – скривился я, делая шаг в сторону, на что он рассмеялся. Я знал, что так и будет – наши перепалки начали входить у меня в привычку. – Не дрейфь, – Имс подхватил меня за талию и потянул к входу в церковь. – Обещаю исправиться. Как вы там говорите, американцы? Честное скаутское. Мы зашли под высокие своды, и хорошее настроение быстро сошло на нет. Как ребенок, внезапно попавший на похороны, мне пришлось напомнить самому себе, что дело, которым мы заняты – чрезвычайно опасное. Что поделать, таков был Имс. С ним все казалось проще. У меня никогда не было такого напарника, чье присутствие вдохновляло, кто делал ношу легче, а цель – не такой уж недостижимой. Кто разделял со мной тревоги, подбадривал и просто был рядом. С Коббом никогда так не получалось. Я всегда знал, что на первом месте у него Мол, потом дети, а потом только работа. Где-то рядом с работой был я, мои проблемы и наше общее дело. Не то чтобы я претендовал. Для Имса же был важен каждый момент, и создавалось впечатление, что он со мной весь, целиком, без остатка и лишних опасений. Даже его мысли были только о «здесь и сейчас», и мне это нравилось. Мы сбавили шаг и пристроились позади последних прихожан. Все они несли в руках томики с Библией – такие я видел лет пятнадцать назад в придорожных гостиницах. Этой традиции с Библией в прикроватных тумбочках насчитывается уже больше века. Мода на излишнюю религиозность уже давно схлынула, и клиенты откроют книженцию разве что затем, чтобы посмотреть записанные на последних страницах телефонные номера проституток, поэтому эта деталь меня насторожила. Я не чувствовал проекций. В огромном пустом зале поставили скамейки, и прихожане чинно расселись до импровизированной сцены. Мы с Имсом уселись на заднем ряду, не выделяясь из толпы и ожидая, что же будет дальше. – В час нужды мы собрались здесь, – громкий голос Глэдис, раздавшийся одновременно из каждого угла, заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Она поднялась на сцену в белом платье до щиколоток, с длинным рукавом и старомодными кружевами на воротнике. – И как Иисус во всем равен Богу, если Он и Сам является Богом, как Его Отец, я приветствую равных себе, искренних христиан. Сегодня мы обратимся к единственному советчику – Библии. Только Библия – наш неоспоримый авторитет, наше мерило правильного и неправильного, без нее мы бы жили во тьме, и что же она говорит о том, что творится вокруг? Несколько прихожан что-то робко проговорили с первых рядов. Имс сидел от меня ближе к проходу и медленно раздражался: тихо вздохнул раз, другой, сложил руки на груди, и на лице застыло скептичное выражение. Мне было гораздо проще. До семнадцати лет я ходил с родителями по воскресеньям в церковь, где мне привили терпение и послушание. Отец не сильно верил, как, впрочем, и я, но мама так внушительно обижалась, что мы оба нехотя тратили воскресное утро, слушая пасторов, а потом кивали на материнские восторги. У Имса не было такой суровой школы за плечами. – Так и есть, братья и сестры мои. Как Содом и Гоморра, предавшиеся блуду и пошедшие за плотью иною, и поставленные как пример, были подвержены наказанию огнем вечным, так и мы, предаваясь сонным мечтаниям, осквернили плоть, отвергли Владычество Господа нашего и поплатились. Горе им! – воскликнула Глэдис, поднимая руки над головой, – Горе! Ибо они пошли путем Каина, и за мзду предались заблуждению, как Валаам, и в восстании, как Корей, погибли. Это они — пятно на наших вечерях любви; они — бурные волны морские, вздымающие пену своих срамот; они — звёзды блуждающие, которыми мрак тьмы сбережен навек. Они – те, кто отвергли сказания Библейские и возвели себе идола во сне и наяву и поплатились за это! – Она и раньше-то на нормальную не смахивала, – пробурчал Имс, – а сейчас, я смотрю, вообще с катушек съехала. – И теперь они будут наказаны. Все до единого, ропщущие, недовольные судьбой – те, кто предавались похоти в «Злой Розе». Все они наказаны в этом гнезде разврата, собравшем богомерзких тварей. Я видела их: геев, лесбиянок, людей, не прикрывающих свой срам, и им позволялось все, но не теперь. Прихожане одобрительно зашушукались, а я попытался внушить себе, что она просто не могла знать. Эдди был моим другом, а пляж нудистов точно не тянул на рассадник греха. Она ведь не имела в виду, что они это заслужили? Что, когда часть людей отключили от СОНАРа, от их личностей остался лишь пепел? Я нахмурился и скосил глаза на Имса – его лицо окаменело, от злости играли желваки на челюсти, крылья носа опасно расширились, а глаза остекленели. – Может, пристрелим ее и уйдем? – предложил Имс. – Слишком много народу, если в Нуаре зараза – мы их всех отдадим под раздачу, – я покачал головой. – И что, слушать теперь всю эту ересь, пока она не закончит? На нас оглянулось несколько человек с предыдущего ряда, и я увидел, что Имс, оказывается, и без Кукольника Сэма умел вести себя как полная задница. – Хватит подслушивать, господа. Дружно отвернулись и уткнулись в свои сборники для туалетной бумаги. Наши соседи ахнули, возмущенно зашептались, и не успел я извиниться, как один мужчина поднял руку и громко крикнул: – Здесь сомневающийся! Я нутром почуял, как взгляд Глэдис обратился на последние ряды. Твою мать. – Пусть встанет и выскажется, или же прослывет трусом на веки вечные, – пригрозила она со сцены. Я думал, что он промолчит, но Имс недобро ухмыльнулся и поднялся со скамьи. Я попытался его остановить, схватил за руку, он посмотрел на меня чуть теплее, осторожно высвободился и пошел к сцене. Да черт возьми! Мы же собирались все сделать мирно и без шума. Почему снова? Когда он перестанет лезть на рожон? Пока Имс шел мимо рядов своей спокойной уверенной походкой, оглядываясь, как турист, и почти насвистывая легкомысленную мелодию, прихожане смотрели и видели в нем чужака, посмевшего явиться на сбор общины. Баптистские церкви всегда больше походили на коммуны, куда родители водят детей, а дети своих детей – и так на протяжении многих лет. И сейчас, когда улицы захватила зараза, люди искали козла отпущения, чтобы справиться со страхом. Ситуация выходила из-под контроля, и, благодаря отважной, но идиотской браваде Имса, мне приходилось рассчитывать только на себя. Прекрасно, черт возьми. Лучше не придумаешь. Я стал двигаться к противоположному краю скамейки, пользуясь моментом, чтобы подобраться к сцене с другого края. Не знаю, как выражалась зараза на недавних заболевших, но в церкви все выглядели вполне здоровыми. Я видел скучающих деток, строгих женщин, пожилых мужчин, подростков, которые что-то стайкой обсуждали, втихаря от взрослых. Все внимание было приковано к Имсу, и я незаметно выбрался со скамьи и укрылся в тени колонн. Имс вел себя вызывающе, даже ничего не говоря: расхлябанный шаг, руки в карманах, он как будто решил прогуляться, намеренно выводя Глэдис из себя. – Вы не согласны с Библией? – холодно поинтересовалась она, и я чуть было не выдал свое укрытие в тени громким вздохом. Какой ужас – видеть свои привычки со стороны, особенно эту – вежливую, пассивную агрессию. Имс радушно улыбнулся от уха до уха, но я мог поклясться: сейчас его глаза смотрят жестоко и с расчетом. Мне даже стоять рядом не нужно, я все понял по его тону: – Я не согласен лично с вами, это немного другое. – Со мной? – удивилась Глэдис. – Но я цитирую Библию, а значит, вы против Священописания. – Есть разница. Я против того, как вы вырываете из контекста строки и как их понимаете, – он умышленно рассматривал потолок, игнорируя всех вокруг. – Что вы имеете в виду? – Содом и Гоморра. Вы хоть знаете, что эта история была про гостеприимство, а не про города, погрязшие во грехе? – если Имс хотел раздраконить Глэдис, ему это прекрасно удавалось. Этот снисходительный тон – как красная тряпка для быка. – Я прекрасно знаю, о чем говорится в девятнадцатой главе Бытия, но знаете ли вы Библию, как ее знаю… – Восемнадцатой. – Что? – переспросила Глэдис, сбитая с толку. – В восемнадцатой главе, – улыбка Имса стала еще шире. Он обошел ее кругом, цитируя строки издевательски громко. – И пришли два Ангела в Содом вечером, когда Лот сидел у ворот Содома. Лот увидел и встал, чтобы встретить их, и поклонился лицем до земли и сказал: государи мои! Зайдите в дом раба вашего и ночуйте, и умойте ноги ваши, и встаньте поутру и пойдете в путь свой. И они пошли к нему и пришли в дом его. Еще не легли они спать, как городские жители, Содомляне, от молодого до старого, весь народ со всех концов города, окружили дом и вызвали Лота и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? Выведи их к нам; мы познаем их, – он резко остановился. – Знаете, что значит последняя фраза? Глэдис ошеломленно смотрела на Имса, раскрыв рот. – В те времена худшим наказанием было сексуальное насилие. Даже после боя войска победивших насиловали воинов проигравшей стороны. За это Содом и был уничтожен. Знаете, неплохо понимать Библию, как пятилетняя, – он медленно перевел взгляд на Глэдис и убийственно серьезным тоном добавил: – Если только вам и в самом деле пять лет. В наступившей тишине даже мышь бы не пробежала. Не знаю, что она сделала Имсу, но я еще никогда не видел его таким собранным и бьющим в самое больное место. Сильно смахивало на личные счеты. Я почти добрался до последней скамьи, когда Имс что-то прошептал, Глэдис побелела и взмахнула рукой, в которой вдруг оказались ножницы. – Нет! – крикнул я, но уже было поздно. Пуф! И Имс исчез. Зря я думал, что ему понадобится прикрытие – он даже не думал ввязываться в драку. Несколько сотен человек перевели свои взгляды на меня, и теперь уже скорее мне требовалась помощь, чтобы выбраться отсюда целым и невредимым. – Артур! – обрадовалась Глэдис и поспешила со сцены. – Не дай ей себя коснуться, – прошептал старческий голос возле уха, и я чуть было не вскрикнул от неожиданности. Я оглянулся, но в тени угадывался только темный силуэт с капюшоном. Конечно же, это Имс, кто еще будет пытаться довести меня до инфаркта. – Она больна. Не позволяй ей дотронуться до тебя, – повторил он и растворился в своей новой форме, которую я даже не успел разглядеть. Чудесно. Вечер становится все лучше и лучше с каждой минутой, черт возьми. Я вышел под яркий свет и осторожно обогнул Глэдис за колоннами, настороженно следя, чтобы расстояние между нами не уменьшалось. Она в замешательстве остановилась. – Артур? Я ненавидел себя за этот ее голос, полный доверия и непонимания. – Да? – спросил я, доставая из-за пояса пистолет и удерживая его за спиной. Я не смогу исчезнуть так же, как Имс, за долю секунды. Нужно быть готовым к любому повороту, тем более, что прихожане гудели, как возмущенный улей. Я искал признаки болезни, но Глэдис была все той же: светлые волосы, простоватое лицо, нервные руки, сжатые в кулаки. – Почему ты меня сторонишься? – она забито улыбнулась. Где-то за ее спиной на пол звонко упали еще одни ножницы, но она не обратила на это внимания. Я сделал один шаг назад и в сторону, как только она несмело попробовала приблизиться. Что за ерунда? У нее что там – стратегический запас швеи? – Ты тоже с ним? С этим грубияном? Я обошел очередную колонну, хотя она вряд ли бы спасла меня, будь у Глэдис сильное желание напасть – все здание покоилось на опорах в виде двух лент, переплетенных между собой, как нити ДНК. – Артур, пожалуйста, не делай этого, – попросила она, и ее глаза наполнились слезами. Я дрогнул на секунду, а потом навел пистолет. – Стой, где стоишь. Глэдис замерла, пытаясь успокоиться, стирая влагу под глазами, шмыгнула носом. Ясно, что большой любви между нами уже не получится. Я надеялся на последнее – что ее удастся уговорить вернуться самой. – Повернись, – приказал я, и Глэдис повела себя подозрительно, посмотрев на меня исподлобья. – Повернись сейчас же! Кто-то на скамейках привстал, желая вмешаться, но Глэдис послушалась и медленно повернулась ко мне спиной, а там было на что посмотреть. Я видел такое лишь на мебельных фабриках: чтобы набить диван, делали разрез, и шнуровку крест-накрест затягивали, когда синтепона или поролона становилось достаточно. Глэдис напихали крюками, иглами, ножницами, металлической мелочью, использующейся в обиходе, и даже не затянули до конца – все шуршало, терлось друг об друга, выскакивало и сыпалось на пол. Из лопаток вывалилось шило и укатилось. Глэдис перестала изображать страдания и внезапно ринулась в мою сторону, я выстрелил на автомате. Пули оставили в ее теле черные рытвины, из них потекла густая темная кровь, и, на всякий случай, я быстро возвел стеклянную стену, пока она очухивалась. Как оказалось, не зря. Глэдис ударилась со всего размаха, оставив на стекле красные разводы, и рассерженно заревела, прекратив изображать из себя человека. – Ты должен был выбрать меня! Почему ты не выбрал меня? – закричала она, и прихожане побежали следом, собираясь сломить преграду и как минимум растерзать меня на мелкие куски. Помощь пришла неожиданно. Холодный свет здания потускнел, замигал – прямо передо мной сгустилась странная тень в капюшоне. Я не понял, что это, зато догадалась толпа. Имс повернулся – это была Смерть: натуральный скелет, костяные пальцы, длинные полы черного балахона, висящего над полом, и черепушка с темными провалами вместо глаз. – Обрушь здание, я их отвлеку, – он зловеще клацнул зубами, я кивнул и создал ему косу. Имс понял меня с полуслова, вооружился, поднялся в воздух и загремел громоподобным голосом: – Смертные, взявшие на себя обязанности судить – кому жить и кому умирать… Вот что он точно умеет, так это заговорить народ до смерти. Ха-ха, каламбур. Я огляделся: Глэдис скопировала не только красоту, но и рычаги опоры – их было всего три. В нормальном мире ни одно здание не устоит на трех опорах, трех изысканно тонких колоннах, но это же сон – здесь оно могло устоять вообще без ничего. Я прицелился. Бам! Осколки разлетелись россыпью, что-то сверху угрожающе заворчало и стало крениться. Бам! Вторая, а за ней и третья колонны, не выдержав веса, крушились с хрустом и звоном. Стены начали опасно дрожать. – Имс! – нужно было убираться отсюда. Волна людей двинулась вперед, но от взмаха косы вниз ближайшая статуя рухнула и разбилась вдребезги, выкроив нам немного времени. Смерть подлетела ко мне, перехватила поперек груди и взмыла в воздух, словно я ничего не весил. Я выстрелил в окно, и мы вылетели из разрушающейся церкви: центральный шпиль завалился, первый этаж рухнул в пыли и мелких осколках, а следом потянулась и вся башня. Крест сорвался и упал глубоко в песок, вздымая темные клубы туч. Я проснулся в кресле, еле разлепив веки. Сонно прищурился и нашел взглядом Имса, сидящего рядом. – С возвращением, – улыбнулся он. – Эта улыбка мне нравится больше предыдущей, – пробормотал я, пытаясь совместить образ черепушки и его настоящее лицо. Кончики пальцев саднило совсем чуть-чуть. Благодаря Имсу, сегодня я почти не строил. Он наклонился к коленям, потер лицо ладонями, просыпаясь, поднялся и деловито стал собирать СОНАР. Глэдис на кровати не было. Я увидел ее за кушеткой, сжавшейся в три погибели, утирающей слезы, она размазывала прозрачные сопли под носом, словно у нее был страшный приступ насморка. Я почувствовал себя свиньей: даже когда они стояли бок о бок, она и Имс, я волновался только за него и его безопасность. На Глэдис мне было плевать. Я только что разрушил все, чего она желала всем сердцем, ее хрупкий болезненный мирок, и должен был испытывать муки совести. Ничего подобного. Если страдания помогут ей выздороветь, так будет даже лучше. Я встал, и Глэдис тут же забилась глубже в угол. Она меня боялась. Больничная сорочка задралась на белых бедрах, тесемки на спине, которые я видел во сне как часть ее тела, ослабли – виднелась грудь и несколько родинок. Мне было ее жаль, но моей помощи она больше не примет. Я отвернулся, взял сумку, и мы молча вышли с Имсом из палаты, прихватив чемодан. На душевные прощания уже не было времени, медсестры о ней позаботятся. В конце коридора валялась мертвая медсестра Келли, выгнувшись под странным углом и потеряв одну чешку, а на стене алел кровавый след. Реакция Имса была молниеносной: он вытащил из-под халата пистолет, снял с предохранителя, а меня отодвинул к себе за спину. Мы услышали чьи-то приближающиеся шаги.