Серые дни. Темные ночи. Цветные сны.

Юсуф даже опешил, когда я открыл дверь и наградил его убийственным взглядом исподлобья. С темной, словно загорелой кожей и неуверенной белозубой улыбкой он как всегда был одет в мягкую свободную рубашку, расстегнутый жилет с кучей пуговичек, с шеи на грудь свисали очки на веревочке, как у какого-нибудь путешественника 18 века, отправившегося в кругосветное плавание. – Э-э-э, привет еще раз, – он оглянулся, высматривая причину моего недовольства. – Можно войти? Я открыл дверь шире, и Юсуф, стараясь держаться от меня подальше, прошел в комнату, удивленный таким приемом. – Я буквально на секунду, – уверил он меня, – хотел попросить об одолжении. – Каком? – я не слишком удачно сдерживал нетерпение. Где моя выдержка, черт возьми? В паху горячо пульсировала кровь, подначивая рявкнуть как следует и выгнать индуса взашей, но я вдохнул и выдохнул. За все время Юсуф был самым неприхотливым из живущих в особняке. В отличие, к примеру, от Агнесы: сломала кондиционер, испачкала шампанским простыни, еще и наорала на меня, что я тут же не побежал с бельем в химчистку, будто какая-нибудь прислуга. Эта женщина порой сильно забывается. О конспирации она не слышала и вовсе. Если я договорился с консьержем соседнего общежития на доставку по их адресу и спокойно забирал и продукты, и некоторые не совсем легальные вещи, то у Агнесы даже телефон пришлось отобрать после того, как она умудрилась на смеси английского и исковерканного французского поругаться с представителем интернет-магазина женского белья. Теперь она терроризировала меня каждые три дня с заказами колготок и чулок. Где она только умудряется их рвать? Будь я ее мужем, то запер бы в комнате, кровопийцу. Достала, сил никаких нет. – Я хочу погрузиться. Посмотреть собственными глазами. Я нахмурился, хотел было присесть в кресло, но вовремя вспомнил, что тогда моя проблема станет очевиднее некуда – и как тогда объяснять, – спохватился в последний момент, ослабил пояс на халате и облокотился на каминную полку. – Юсуф.., – я пытался подобрать правильные слова, но кроме суматошных мыслей, свалившихся в одну кучу, ничего не приходило в голову. Как я мог объяснить то, что и сам не до конца понимал. До недавнего времени я ходил тенью от себя прежнего, едва помня, как проводил дни, стремясь в СОНАР, как будто там остался смысл моей жизни. Меня душила реальность, как душит клетка четыре метра от стены до стены, невозможностью творить и быть свободным. Как же я ошибался. Меня разбудило одно краткое мгновение чистого ужаса и отчаяния, когда Имс погиб на моих глазах. В этот миг я понял, что не хочу там находиться. И ни одна сказочно красивая вселенная не нужна, если кому-то придется ради меня жертвовать собой. – Про риск я все знаю, – зачастил Юсуф. – Кобб все рассказал. – Кобб? – Он посоветовал погрузиться с тобой и Имсом, или даже Ариадной, только я не понял, почему. Кобб же проводит в СОНАРе времени больше вас вместе взятых. – Скажем так, – я старался быть как можно тактичнее и уйти от ответа, не нагрубив, – у него есть причины. – Главное правило – не задавать лишних вопросов, знаю-знаю, по-другому в нашем бизнесе не задержишься надолго, – согласился он, – но… – Ты ничем не поможешь. Поверь мне, он знает, что делает. – Проводя по шесть-восемь часов в СОНАРе без подстраховки, один, рискуя рассудком? – Там, куда он уходит, зараза от «Фишер Морроу» и «Глобал» еще не самое страшное. Юсуф непонимающе посмотрел на меня, подождал, однако это все, что я мог ему сказать. – Ладно, к черту ваши тайны. Так ты согласен? – Я должен спросить у Имса. Дверь ванны открылась, и тот, о ком я говорил, вышел, пыша жаром, чистотой, душистым мылом, в ореоле горячего пара, в полотенце, завязанном на бедрах. – Мой ответ «да», – он прикрыл дверь за собой. – Ты наверняка хочешь подумать, – моя попытка потянуть время рассыпалась прахом, как только он взглянул на меня своим коронным «ну что ты как ребенок». – Нечего тут думать. Хочет рискнуть шеей – да пожалуйста, – он пересек комнату, чтобы налить себе красного вина из заранее открытой бутылки, томящейся во льду. – Правда же, Юсуф? Ты у нас большой мальчик. Заходи как-нибудь, я тебе расскажу, каково это, когда с тебя живьем сдирают кожу. У индуса расширились глаза, и он переспросил: – Сдирают кожу? – О да, – Имс развернулся к нам лицом, пригубил – небрежно, словно рассказывал что-то за общим столом, какую-нибудь байку из молодости, и махнул стаканом. – Непередаваемо. – Эти твари способны и на такое? – На что они только не способны. Казалось, до Юсуфа дошло, что первый заход в СОНАР может стать и последним, но я почему-то предчувствовал, он так же упрям, так же безрассуден, как и мы, только этим качествам некогда было раскрыться. Что ж, время покажет. Он помолчал, разглядывая ковер. Имс прихлебывал вино, почувствовав жажду после душной ванны, и не мешал. Я тоже не торопил Юсуфа, ожидая его решения. – Окей, я тут с вами совсем забыл, зачем пришел, – неожиданно произнес он. – Вообще-то меня Кобб послал, через двадцать минут сбор внизу. Так и не попросив снова, Юсуф направился к выходу, где его догнало странное уточнение от Имса. – Полчаса. – Что? – тот обернулся, уже шагнув за порог. – Мы придем через полчаса. – Как скажете, – индус пожал плечами и ушел. Мне послышался намек, таящийся в голосе Имса, я взялся за дверцы шкафа, чтобы достать сменную одежду, и задумчиво осмотрел полки. Нужно было сосредоточиться на деле. Сегодня у работы появился сильный конкурент. Имс подошел сзади, одарив влажным теплом, положил руки поверх моих и закрыл дверцы шкафа прямо у меня перед носом. – Это подождет, – хрипло произнес он, и меня с ног до головы пробрала волна мурашек, горячо осевшей где-то в паху. Огорошенный просьбой Юсуфа, я взял себя в руки, мобилизовав все резервы, чтобы объяснить ему, на что он подписывается со своей неосторожной просьбой. Не просто объяснить, но и чтобы стало понятно. Хватит случайных жертв. Имс развернул меня к себе лицом, придерживая за плечи. – Ты не хочешь, чтобы он шел с нами. – Я вообще не хочу туда идти, начнем с этого. Имс смотрел без насмешки, прямо в глаза, от него пахло сладковатым пряным вином, а лицо неестественно блестело после ванны. – Ты не убережешь всех. Всегда будут жертвы. – Возможно, – согласился я, отворачиваясь от его пристального взгляда. – Но я бы ни за что не простил себе, если бы не попытался. Он улыбнулся, как будто уже знал, что я так отвечу. Будто знал, о чем я думаю. Может, это действительно так. Может, это написано у меня буквально на лбу, просто он единственный, кто обращает внимание. Руки Имса скользнули вниз и медленно, так медленно, чтобы я заметил, успел опустить глаза и насладиться самим процессом, развязали мне пояс. Никакой спешки – вынул один хвост из петли, и пояс опал вдоль полов халата, держащихся теперь вместе на честном слове. Словно одурманенный тишиной, желтым, но не ярким светом, темными окнами, из-за которых казалось, что кроме этой комнаты ничего в мире не существует, я вместе с Имсом дошел до его кровати. Я сел, а Имс опустился на пол возле моих ног. Никакого раболепства, суетливости или неловкости. Он вел меня, а я позволял вести. Спокойно, никакой тревоги перед тем, что сейчас произойдет. Халат разъехался в стороны, оголяя мои бледные бедра и взмокшие еще в ванной трусы. Ткань облепила член со всех сторон, давая более чем явное доказательство моего недавнего возбуждения. Стояк немного опал, не болел от эрекции, как в первые секунды, когда я неконтролируемо хотел сжать промежность. Еле вытерпел. До недавнего времени я считал, что хозяин своим мыслям. Мысли об Имсе и обо мне – обнаженных, вместе, так близко – неприлично, я задвигал эти фантазии в самый темный угол. Реальность даже близко не смогла сравниться по остроте с постыдным, быстрым воображением. Все, что я знал о том, как проходит секс между двумя мужчинами – мутный, грязный, мерзкий образ, боль и низость, распутство, и было безумием хотеть подобного. Но вот рядом появился Имс: он шутил, улыбался, смотрел, был рядом, и я не мог помыслить, что эта грязь коснется его. Нас. Что он окажется глуп, как скорострел – так меня называла до совершеннолетия кузина, когда я мог спустить, только углядев в журнале красивую женскую грудь и розовые соски. Я вырос, стал терпеливее. Может, в старости я буду скучать по тому, что мог возбуждаться по шесть-семь раз на дню или страдать от эрекции в самых неподходящих местах вроде барбекю у тетки, когда кузина с подругами плескалась в надувном бассейне во дворе. Но никогда я не буду жалеть, что поднял забрало и сблизился с Имсом, как ни с кем другим до этого. Мой спокойный вид не обманул его – он видел, как я потрясен, как широко открыты глаза, ловящие каждую деталь, каждое мгновение. Я был еще тем идиотом когда-то, считая, что только женское тело правильное, красивое, мягкое, не то что мое – повсюду волосы, острые углы, вялый болтающийся член между ног. Через руки Имса я видел совершенно другое. Никто не касался бы с такой нежностью и с неспешным упоением внутренней стороны бедра, там, где кожа тонкая и нежная, очень-очень чувствительная. Он стянул с меня трусы, отложил куда-то в сторону, в то время как кровь устремилась в член, и он начал разбухать, багроветь, наливаться жаром. От смущения я покраснел, горячая волна спускалась от ушей, затапливала лицо и грудь. Наверное, я как свекла или пылающая головешка. Я не торопил его, вообще ничего не говорил, будто разучился, стал немым. Имс погладил пальцами член, поводил кончиками среди паховых волос, из стороны в сторону, приглаживая или приподнимая. Никакой брезгливости, отвращения – удивительно. Смог бы я так касаться его? Хочу ли я? Он приподнял рукой член от живота – я думаю, все-таки его заинтересовало, что я обрезан, ведь он-то – нет. Я видел, знаю. У меня открыта головка, самая нежная ее часть – кто-то говорил матери, что кожа грубеет, если нет крайней плоти, нет защиты, но Имсу явно нравилось то, что он видел. Розовый, гладкий открытый венчик, впадинка уретры, уже начавшая выпускать капельки белой жидкости, чуть выпирающие, загнутые края, не сильно широкий ствол, опутанный напряженными венами, синеватыми от натуги и крови. Он обхватил головку губами, и я ахнул. – О Боже! – из меня выбило весь воздух, и получился лишь слабый полустон. Чего еще я ждал, не знаю, сила ощущений стала для меня шоком: его теплый шелковистый рот, тугие губы, сомкнувшиеся на моем члене, сжимающие сильно, язык, боже, этот язык – стоило ему коснуться, держа его там, в глубине кончиком языка, как меня пронзила дрожь в коленях. Слабость, внутренняя и внешняя. На несколько секунд, я думал, что кости вытащили из моего тела, даже не чувствовал ног. Я открыл рот, задыхаясь, как рыба, вытащенная на берег, в горле пересохло. Я горел изнутри, ниже живота, и там, где его губы меня касались. Он скользнул ртом вниз и вверх, пробуя вкус, размер, приноравливаясь. Выпустил изо рта, даже обожгло холодным воздухом, прихватил губами то с одного края, то с другого, словно подхватывал невидимые капли, стекающие по стволу. Он ощупывал вены, нажимал на них губами, касался кожи, придавливал языком и отпускал, разглядывая, как те упруго восстанавливали форму. Я сглотнул, но во рту осталась шероховатая пустыня. Сердце билось прямо в члене, загнанное и испуганное. Ступни покалывало. Имс снова обхватил губами член и втянул щеки, опускаясь наполовину. – Черт побери, – вырвалось у меня, глаза невольно закатились от удовольствия, я потерял все, о чем думал когда-либо, сейчас, вчера, сегодня. Я сжал пальцами простынь, а потом, не в силах сопротивляться, положил обе руки на его голову. Я не давил, не приближал к себе, просто держал его шею, возле ушей, поглаживал по затылку, словно он мог пораниться, а я хотел подхватить и остановить его в нужный момент. Имс не сбросил мои руки, а только улыбнулся, не размыкая рта, и хмыкнул. Его низкий голос отдался внутренней волной в члене, и я помолился богу, что он не засмеялся. Чуть больше этого волшебного тембра, и я бы кончил в ту же секунду. Я не мог скрыть свою реакцию, свою неопытность, но я не чувствовал за нее стыда. Я стыдился только одного – вид его припухших, потерявших четкий контур губ, будто смазанных теперь, маслянисто-блестящих, сносил мне крышу. Отныне я никогда не смогу смотреть на него и не думать, не вспоминать, боже, что я натворил, нет дороги назад. Слишком поздно давать задний ход. Это мое – все, что он дает; все, что я вижу; моя память, благослови тебя господь, запомни это мгновение, выжги на золотом мареве скрижалей. Когда будет миг отчаяния, я буду помнить и не жалеть ни о чем. Он тоже покраснел, чувствуя мою дрожь под пальцами и придерживая меня за бедра. Его ресницы подрагивали, глаза то открывались, то прятались за мокрыми черными стрелками, красные пятна алели на скулах и кончиках ушей. Вдруг он вдохнул через нос и опустился на член полностью, заглатывая меня в обжигающее тесное горло. – Ах-х, – из меня выбило воздух, я простонал и попытался в последнюю секунду придержать его за подбородок. – Что ты, мать твою, творишь? Он коснулся носом паховых жестких волос, а нижней губой – мошонки. Чертов ублюдок, сумасшедший. Имс приподнял голову, улыбаясь, как нашкодивший мальчишка, довольный своей техникой. Он не умел делать что-то наполовину. Имс должен покорять и ослеплять. Шокировать. Стать незабываемым, лучшим, волшебником с магической шляпой. Сколько фокусов? Миллионы, вам и не снилось. Я застонал в голос. Опозорился с концами. Плюнул на то, что нас могут услышать, откинулся на спину – поясница уже ощутимо болела. Меня подкинуло прямо на постели, стоило Имсу снова вобрать член так глубоко, что у меня мозги взорвались фейерверками. Как же горячо, адское пекло за его губами. Его пальцы поглаживали мошонку, поджавшиеся яички, перекатывали и прижимали, помогали его слюне, блестящей, спуститься до самого основания члена, а потом еще ниже, смазывая анус. Совсем немного. Я чувствовал, как его пальцы кружат рядом, как я непроизвольно сжимаюсь, всем собой, ягодицами, мелко дрожа. Я закрыл глаза, яркие жаркие вспышки мелькали под веками, словно меня ослепляло солнце – всего лишь лампа, слишком яркая. Господь свидетель, я мог бы умереть прямо там. Я отдал ему все – делай что хочешь, все твое. Его палец проник глубже, на одну фалангу, внутрь и наружу, дразня. Намекая. Желая. Да, черт побери. Да. Он «трахал» меня пальцами. Я мог повторять это сотни и сотни раз в уме, это слово вбивалось с каждым, более глубоким толчком пальца, одновременно со скользящим по члену ртом. Имс знал, что делал. Имс всегда все знает. Он знает, что меня трясет от него, из-за него, что я совсем потерял голову, что я потерял стыд и одновременно тону в обжигающей лаве стыда. Он слышал мои стоны, низкие, надсадные, из самой груди. Больше. Еще. Как он это делает? Он дает и заставляет хотеть больше. Его палец свободно входил внутрь и наружу, я чувствовал его бедрами, животом, той внутренней сокровенной частью, там, где, предки думали, таится жизнь. Медленный тягучий жар сбили его пальцы, задевая во мне, я знаю, простату, но легче прикосновение пережить не удается. Первый раз – самый безумный. Он касается, гладит мимолетно и снова выскальзывает, оставляя только кончик пальца, но мне хватает – я задохнулся, потерял воздух, раскрыл рот и глаза, вытянулся, как струна, от макушки до пяток… это была грань, острая боль и невероятный огонь, разлившийся, как раскаленное железо. Мне не с чем было сравнивать – вроде оргазм без оргазма. Острый нож, неосторожно проехавшийся по внутренностям. Отголосок ощущения, эхо, расползлось покалыванием по всему телу, но я не успел передохнуть. Два пальца вошли в меня, и снова «это». Почему животное в нас сильнее? Почему я открываюсь, расставляю ноги? Шире, дай ему место, ну же, еще. Я бы сломал руку любому, кто попробовал только коснуться меня там, но Имс – мое личное исключение. Я открыл глаза, на мгновение меня кольнул страх, что в эту секунду он насмехается надо мной, что я ошибся и увижу то самое, жестокое выражение лица, навсегда замерзнув от боли и ненависти. Нет. Имс возбужден, глаза с поволокой, от его вальяжности нет и следа, очень темные глаза, он ловит мой взгляд, и я смотрю куда-то глубже, чем могу себе представить. Транс, шабаш, с густым отравленным воздухом, оставившим вспышки вместо остального мира. Четкое только одно – его лицо, губы, глаза, мой член, исчезающий и появляющийся, ощущение его пальцев внутри. Я вижу краем глаза – он сжимает себя другой рукой там, внизу, его широкие плечи блестят от пота, мышцы двигаются как у дикого первобытного зверя под кожей. Это невероятно: слюна стекает у него по подбородку, но меня не сворачивает от омерзения, мне это нравится. Жажда, желание, потребность, как раньше вода среди пустыни, это здесь и сейчас. Оно огромное – это желание, не объять, не объяснить, не показать. Я дышу слишком часто, я не в силах контролировать лицо, стоны, даже тело. Имс забрал контроль и выгнал из этой комнаты, и правильно сделал. Нам и так тесно. Простыня съежилась, оголяя матрас, я так бешено сжимал ткань. Пружина приближающегося оргазма внутри не просто сжалась до предела, она свернула в себя весь огонь, тысячекратно, ожидая последнего толчка. Имс вздрогнул и кончил, я понял это по тому, что губы замерли на члене, он тяжело и сипло задышал носом, пока я горел, как в лихорадке. Он чуть сменил позу, оперся руками на мои бедра и снова вобрал член до самого конца. Меня отпустило – рвануло через грань, как снесло от взрывной волны, освободив каждую мышцу, каждый нерв. Я не преувеличиваю, мне делали минеты, но Карли терпеть не могла вкус спермы, а я не мог, не был настолько честным, чтобы сказать: хуже, чем кончить после жаркого рта на холодном воздухе, ничего нет. Имс не отвернулся, приятно, до пьяных волн перед глазами, посасывал, пока я не расслабился, обмякнув на постели. Я лежал с закрытыми глазами, дрейфуя в странном, нереальном состоянии абсолютного спокойствия и гармонии, когда Имс поднялся и лег рядом – его тяжесть возле плеча и тепло стали привычными. За какие-то сутки расстояние между нами не обратилось в ноль, а ушло в минус. Мы наслоились друг на друга, зона комфорта – одна на двоих. Звук его усталого дыхания – звук человеческой жизни, родной и связанной со мной одними узами. Не это ли настоящая близость? – Детка… Я открыл глаза и еле разглядел Имса. – Если ты скажешь, что надо одеваться, я тебя убью, – вымученно предупредил я, переворачиваясь на бок к нему лицом. Он засмеялся, и я вслед за ним, как пьяный – не потому что смешно, а потому что я был счастлив.