Серые дни. Темные ночи. Цветные сны.

Если Юсуф искал в СОНАРе ответы на свои вопросы, то я мог ему только посочувствовать – чем больше он узнавал, тем меньше понимал, что происходит. C незамутненным взглядом ребенка, он интересовался, как все устроено и почему установлены такие порядки. Я пытался объяснить, правда, однако сам запутался еще больше. В сущности, из-за СОНАРа, который должен был служить подспорьем, помогать людям, положение во всех странах не только не улучшилось, но ухудшилось в разы. Разница между классами стала явнее, обеспеченный народ теперь мало интересовался проблемами реальности – нищетой, голодом, не говоря уже об уровне безграмотности, глобальном потеплении или терроризме. О каких протестах или митингах могла идти речь, когда у тебя есть полностью комфортный мирок в оплаченном закутке СОНАРа (только сегодня специальное предложение – получи со скидкой годовой абонемент). Кто-то мог умирать рядом с твоим собственным домом от холода и недоедания просто потому, что окружающим это не интересно. Неудобно. Раздражающе. Мол, бедняки сами виноваты, что скатились до такого уровня жизни. Профсоюзы потеряли свой авторитет, коррупция поднялась до невиданных высот, в то время как корпорации пухли от жадности и выкачивали уйму денег из воздуха. И как бы они ни рекламировали СОНАР, он не мог накормить детей в странах 3-го мира, не мог дать тепла в зимний вечер, когда иней пробирается между досок, СОНАР вообще ничего не мог. Тысячи людей, ставшие рабами своего эгоизма, тщеславия, видели сладкие сны и думать не думали, что творится за порогом их дома, на соседней улице, в городе, в стране и во всем мире. Болезнь нового века – равнодушие. Раньше я бы защищал СОНАР с пеной у рта и безумным блеском в глазах, как это бывает у всех зависимых и пытающихся оправдаться. Это тоже правда. Хотелось бы верить, что рано или поздно я бы выкарабкался из этой трясины, но рискнуть еще раз, только чтобы проверить свою силу воли – слишком велика цена. Забавно, два месяца назад я даже не подозревал об этом. Мои догадки насчет Ярда не подтвердились – Кобб, Джим и Агнеса прошарили все здание сверху донизу, но так и не обнаружили ни единого намека на Базовое Сознание. Многие кабинеты пустовали, а от девяносто третьего этажа и до самого шпиля – сплошь декорации и бутафория. Мы с Юсуфом остались в оживленном фойе, полном людей и проекций: кто-то жаловался у стойки, висел сладковатый дым от женских сигарет, а чужие разговоры сливались в единый равномерный гул. Недалеко от нас Джим и Агнеса пытались добиться от Кобба дальнейшего плана действий, а он ни на что не мог решиться. Я уже видел эти признаки раньше, с каждым днем надежда вернуть Мол гасла, а его дела становились все хуже. Медленно, но верно его охватывало оцепенение, какая-то своеобразная инертность, физическая и умственная, он замер в отрезке жизни, в котором верил – это все временно. Что все вернется на круги своя, стоит чуть-чуть потерпеть. Совсем немного. Время летит незаметно, оно беспощадно – прошло уже два года, а он все отказывался смириться. Что поделать, иногда чувство вины может поглотить всю твою жизнь, и ты даже не заметишь. Достаточно одной неосторожной мысли – «если бы…». За окном стояла непроглядная ночь, дождь привычно зарядил по стеклам, из-за неуклюжих, оглушающих раскатов грома люстра периодически испуганно позвякивала хрустальными каплями. Юсуф с интересом огляделся, хотя было видно, что его интерес скорее научный, чем искренний. – Здесь вы и работали? Я кивнул и, сложив руки на груди, в ожидании прислонился к стене – подгонять Кобба дело абсолютно бессмысленное. – Какой странный стиль. – Да, это тридцатые, может, ранние сороковые. – А как с деталями? – О, их тут предостаточно, – заверил я, скользя взглядом по фойе. – Вон там рояль Бехштейн. Смотрел «Летти Линтон»? – Юсуф отрицательно покачал головой. – Сзади тебя несколько проекций из этого фильма, а на улице припаркованы автомобили, в основном марки Ролс-Ройс Фантом. – Ты думаешь, Базовое Сознание – профессиональный архитектор, чтобы так достоверно построить? – Что? – удивился я. – Нет, конечно. Нэш же сказал, он из армии. Где бы он научился нормально строить? В окопах? Ты только глянь: перспектива кривая, несущих стен нет, я уж не говорю о фундаменте на болоте и верхних этажах, которые он попросту поленился достроить. – Ааа, понятно. Так это воспоминания? – Именно. Юсуф нахмурился, что-то подсчитал в уме и удивленно спросил: – Это что получается, ему лет восемьдесят? И половину жизни он провел здесь? – Выходит, что так, – я пожал плечами. – Ирония судьбы, он здесь как бог – всемогущий и уникальный в своем роде, запертый до конца своих дней. Наверное, он даже нас не замечает – столько лет в отрыве от реальности. – Интересно, что бы я делал, если бы столько лет провел во сне? – Как что? – я непонимающе посмотрел на Юсуфа, ведь ответ мог быть только один. – То единственное, что тебе недоступно – спать. Я замолчал и, видимо, надолго, раз Юсуф даже тронул меня за плечо. – Артур? – Да-да, – я нахмурился и не спеша осмотрел каждого в фойе, пока не натолкнулся на Тэдди Блека, по-прежнему дремлющего в кресле с клюкой в руках. Я бы сравнил его с мебелью, частью самого фойе: вялый, закостеневший от времени, привлекающий внимание столько же, как пустая стена. Он умудрялся быть незаметным на самом виду, так могло ли быть… Так просто? Я ожидал, что уж за кем, а за этим парнем придется изрядно побегать. Я ждал величия, масштаба, гигантской крепости, в которой бы этот «бог» держал оборону. В СОНАРе нет никого, кто был могущественнее, так как же получилось, что о его существовании никто не знает? Удивительно, я помнил имя и был уверен, что мне его сказал Кобб. Очень интересная ситуация, с учетом того, что память говорила об обратном – ни о чем таком Доминик мне не сообщал за все годы нашего знакомства. – Юсуф, кого ты видишь? – Где? – индус удивленно заозирался. – Вон там, в кресле. – А, ты про Блека? А что с ним? Мои подозрения стали обретать форму. – Откуда ты знаешь его имя? – Так ведь ты мне сказал, – уверенно заявил индус. – Откуда мне еще знать? – Хороший вопрос. Стоя со шприцом в руке над спящим Тэдом, я еще раз оглянулся на Кобба – тот стоял возле центральной стойки, пока Юсуф втолковывал мою идею. Без долгих раздумий я воткнул шприц, игла прошла сквозь кожу, и пистолет для инъекций характерно «пшикнул». Тэд проснулся. Больше никаких сомнений – это действительно был он. И если бы у меня спросили, сколько осталось в нем человеческого, я бы ответил – ни черта. – Артур, в сторону! Я уже слышал краем уха, как необъятный лабиринт начал строиться вокруг СОНАРа, захлопывая ловушку, но рано обрадовался. Я не смог бы объяснить в тот момент, почему испугался и отступил, оставив шприц торчать из его шеи. Меня не смутила животная желтизна его глаз, но у людей не могло быть такого взгляда – не хищника, мечтающего ощутить вкус крови, а взбешенного буйвола, которого потревожили. Неудивительно, ведь он и не жил как человек уже очень-очень долгое время. Я просто оказался не в том месте и не в то время, и через секунду задохнулся, ощутив, как его пальцы сжимали мое горло. Я даже не успел защититься руками, впустую тратя силы на попытки отцепить его от себя. Люди вокруг закричали, когда они – Джим, Агнеса и Кобб – ударили вместе. Старик, так и не выпустив меня из смертельной хватки, влетел в стену и рассыпался трухой, как любая проекция. Невероятно сильная проекция, черт побери. Я больно ударился плечом, свалился на пол и громко закашлялся. Прощупав шею, я поблагодарил бога, что у нас такая слаженная команда. – Что за черт? – Агнеса подозрительно огляделась по сторонам, ожидая повторного нападения. Тем временем стены Ярда таяли, как ледяная корка под солнцем, и через проталины медленно открывалась поверхность пустынной красной планеты. Обнаружился некий второй слой реальности, ранее недоступный, пока люди и проекции в Ярде становились для нас тенями и бесплотными духами, линиями на воде, исчезающими через мгновение. Вскоре до меня доносилось лишь эхо их голосов. Я оказался на жесткой, мертвой земле, которая простиралась до самого горизонта. В небе полыхало, но не светило и не грело темное солнце, как на негативе снимка. Тем более странно смотрелся стол, оказавшийся неподалеку – удобный, широкий, с зеленым сукном, за которым сидел Блек. Он смотрел на нас с абсолютным безразличием, положив подбородок на сложенные в замок руки. Те же болезненно-желтые глаза, испещренное морщинами лицо и старческие пальцы в пигментных пятнах. – Хм-м, – задумчиво протянул он. – Гости. Как неожиданно. Голос Тэда звучал жутковато, по крайней мере, для меня. Словно за него одновременно говорили несколько человек: детский голосок сплетался с женским, мужские звучали чуть с опозданием, и где-то там стелился фоном вкрадчивый шепот. Я успел подняться на ноги, когда вперед вышел Доминик. – Ты и есть первый. Блек не посчитал нужным подтверждать то, что было и так очевидно. – Даже не верится. Неужели ты сидишь здесь и не знаешь, что творится в СОНАРе? – Я знаю все, – скучающе проговорил старик. – Знаешь, что ни в чем неповинные люди сходят с ума, умирают, и ничего не делаешь с этим? – удивился Джим. – А что я, по-вашему, должен делать? – Уничтожить того, кто все это сотворил! Я думал, что он рассмеется, среагирует хоть как-то, показав, что в нем еще остались эмоции. Однако Тэд был не живее этого места, он так долго и молчаливо смотрел на Джима, что тот стушевался. – Законы были созданы, чтобы их соблюдали. То, что вы их не знаете, не умаляет вашей ответственности. Было сказано: миры, запертые и неизменные, подлежат уничтожению. Они – балласт, который мусорщики возвращают в первозданный хаос снов. Мусорщики никуда не денутся только потому, что вы так захотели. – Мусорщики? – переспросил я, когда до меня вдруг дошло. – Все эти твари просто мусорщики? Агнеса ахнула, а Кобб ошарашенно отступил. – Как же так? – спросил Борн, не обращаясь к кому-то конкретно. – Нет никакого рассадника болезни? Выходит – так и должно быть? Тэд прикрыл глаза, ресницы задрожали, словно он вглядывался сквозь толщу миров, хотя, скорее всего, так и было, и произнес: – То, что вы называете болезнью, я называю «знание законов». Мальчик, такой же как вы, – Блек повернулся, будто его кто-то позвал или что-то двигалось перед его закрытыми глазами, – он понял. Роберт Фишер. Кто-то создал ему проекцию отца, о которой он так мечтал, и указывает, что ему делать. Человеческая жажда любви, – он скривился и очнулся от видения, – не это ли настоящая болезнь? Кобб моргнул и сделал еще шаг назад, полностью сраженный. Он не готовился к тому, что сегодня ему нанесут такой удар, да и как подготовиться? – Все напрасно, – проговорил он и закрыл лицо руками. Я хотел подойти к нему, но не знал, как выразить сочувствие. В горе мы особенно одиноки – никто не может разделить печаль или уменьшить ее. Ты наедине со своим отчаянием. Так несправедливо потерять последнюю крупицу надежды в шаге от успеха. Так ужасно понимать, что пройденный путь, проблемы и их решения, нескончаемое преодоление трудностей во имя высшей цели – все зря. Кобб был моим другом, и я желал ему счастья, и каким же бессильным я себя чувствовал. Никому и никогда я бы не пожелал выбор, с которым столкнулся Доминик – бессмысленная надежда на возвращение любимого человека или благо для большинства. Как здесь разорваться? Как выбрать правильно? – Сын Фишера. Значит, это будет продолжаться, – сделал вывод доселе молчащий Юсуф и нахмурился. – Даже если мы найдем его, корпорации найдут другого, кому смогут указывать. – Да, если мы не перезагрузим систему, – кивнул я. – Вам это не удастся. Блек даже не смотрел в нашу сторону, будто разговаривая с пустотой. Когда-то я думал, что, если однажды мы все-таки встретимся, я спрошу: что и где пошло не так; как он выжил; как согласился на проект, а главное ради чего; как он уживается с тысячью людей, нагло врывающихся в его сны и изменяющие их по своему желанию? Возможно, раньше он игрался – войны и сражения, любовь и разочарования, путешествия по вселенным. На его правой руке отцвела татуировка ВВС США, а глаза изменились. Не потому ли, что он даже не помнит их цвета? Каково это – понимать, что прошли годы, только по своему отражению? Год за годом одно и то же, жить в ненастоящем мире и однажды перестать себя обманывать – ему не нужен сон или еда, он забыл вкус и запахи, забыл, каково это – жить. Он остался в пустыне и действительно стал абстрактным сознанием, чистым и оттого бездушным. Блек – человек будущего, к которому я раньше стремился. Глядя на него сейчас, я осознал, как сильно заблуждался. Я не хочу такого будущего. Я не хочу такой не-жизни. Не хотелось бы давить на Кобба, но и оставить мы это так не могли: идеальный шанс – достаточно убить Блека сейчас, и все закончится. Доминик плакал, отвернувшись от нас, второй раз я видел его таким сломленным – первый был на похоронах Мол. Это неправильно – заставлять человека переживать одну и ту же потерю дважды. Трижды. Каждый раз, когда он заходит в СОНАР, он бередит рану, и с одной стороны я понимаю – это обряд самобичевания. Он взял на себя меру наказания и отмерял ее методично, как порцию с ядом. – Дом? – позвал я. – Скажи, что мне сделать, и я сделаю. Он плакал тихо, лишь глаза покраснели, и прозрачные слезы сами собой скатывались по щекам. Я никогда не умел утешать – тут, наверное, пригодился бы Имс. Вот уж кто умеет управляться с эмоциями. Я был для этого слишком грубым и прямолинейным, особенно остро нуждаясь сейчас в его присутствии и жалея, что Имс остался в реальности присматривать за Нэшем и нашим погружением. Он бы смог найти правильные слова. – Делай, что должен, – голос Кобба не дрожал. Я не сомневался, что Блек, слыша наш разговор, обо всем догадался, но с виду казалось – ему нет дела до наших потуг. Он не сомневался в своей силе, и ему не было нужды беспокоиться. Как только я сделал шаг в его сторону, а Агнеса и Джим подобрались для решительного рывка, Блек, не тратя время на сотрясание воздуха, исчез. Испарился. Доля секунды и его уже нет в кресле, только нарастающий шелест окружил нас со всех сторон. Мы оказались в западне, твари приближались и собирались нас уничтожить.