3
18 декабря 2018 г., 20:59
Примечания:
Расхождения с реальными жизнями великих музыкантов ради сюжета, ради того, чтобы показать, что такое гаптофобия.
Роджер замечает это в тринадцать.
Когда после бассейна идет в душевые и случайно его бедра касается чужая ладонь. Свой жар, свой холод, своё омерзение Роджер списывает на мальчика.
В пятнадцать он боится целоваться. Ему неприятна сама мысль о том, что чьи-то пухлые губы с вишневым блеском будут касаться его, что чей-то язык проникнет в его рот. И в этот самый момент чье-то тело, возможно, будет прижиматься к нему в поиске тепла, нежности и ответа. Когда девчонки после прогулок или кафе-мороженого тянут к его лицу свои аккуратные носики, руки к рукам — он отступает на шаг и смотрит, как медленно во влюбленных взглядах появляются обида и злость. Совсем скоро его, ни разу ни целовавшегося, называют обманщиком, поганым мальчишкой и идиотом. Среди друзей он чуть ли ни звезда запрещенных фильмов — настолько был опытен в делах с сиськами и тонкими шеями. В пятнадцать ему было мерзко и одиноко.
В шестнадцать ему зажимают рот ладонью, смеются куда-то в висок и его трахают. Он приходит в сознание, пролежав на холодном асфальте всю ночь. Его дрожащие руки не могут застегнуть джинсы или вытереть разводы слез, слюней на лице. Через месяц Роджер с удовлетворением и какой-то звериной дрожью читает в газетах, что поймали насильника — среди мусорных баков с окровавленной глоткой.
В двадцать он играет на ударных, дарит миру свою улыбку и встречает Фредди. Их группа развивается. Его всё так же любят. А Роджер — нет.
— Эта куртка не подходит тебе, — говорит ему Фредди однажды. — Под твой цвет глаз… Нет, такой цвет не должен сливаться с остальной массой.
Фредди был пьяный и красивый. Тусклый свет одинокого фонаря играл с чертами его лица. Он красиво зажимал между тонких пальцев сигарету и больше не смотрел на Роджера.
Роджер почувствовал, как холодный ветер лизнул его затылок, прокрался под футболку — пробежал по позвонкам.
В двадцать один ему хочется больше аплодисментов, больше звука, больше игры, больше песен. Им было мало Америки — они хотели весь мир. Было очевидно, говорил Фредди, что мир хотел их. Фредди баловался травкой и оставался таким же красивым. Он предлагал Роджеру косяк — тот затягивался с его изящных пальцев.
В двадцать два Роджер отвечает улыбкой на улыбку одной девушки. У неё милое лицо и нет сережек в ушах. Она кажется простой, доброй. Она умеет целоваться, а Роджер нет. Роджер несмело опускает свои дрожащие ладони на её голые плечи, мягко прижимается губами, закрывая глаза. Его страх, ползучий и липкий, отступает, когда вместо милой поклонницы Роджер видит под веками самодовольное, точеное лицо Фредди.
В двадцать три Роджер понимает, что хочет прикосновений именно длинных пальцев Фредди, его тонкого тела на своем, его губ на своих губах.
В двадцать пять Роджер сжимает до боли в своих руках запястья Фредди, целует его куда-то в шею, слышит собственное прерывистое дыхание, слышит теплое дыхание Фредди у своих щек и понимает, что любит.
