I CAN BE YOUR HERO!

Хосок идет быстрым шагом и чуть не сбивает собой прохожих с ног. Дорогу ему застилают застывшие в глазах слезы. Несмотря на то, что его дыхание слишком частое, кислорода все равно не хватает и приходится восполнять запасы в два раза больше, заставляя себя задыхаться сильнее. У него превосходная дыхалка, в школе он занимался и плаваньем, и бегом, и даже немного легкой атлетикой, но теперь, похоже, с этим была явная проблема. Он не мог думать на посторонние темы, но будь это иначе, наверняка в его голову пришла бы аналогия себя с замаринованным в банке овощем. Он закутал все свое тело в плотную черную ткань, ужасно вспотел, и даже кенгуруха становилась с каждой минутой более мокрой от пота. Хосок всхлипывает в голос всего лишь раз, тем самым привлекая к себе внимание стоящих рядом людей. На кассе молодой чернокожий парень с сочувствием пробивает ему две бутылки виски по скидке, не предлагая товара по акции. Шин расплачивается картой и убирает купленное в рюкзак. Кассир благодарит его за покупку с английским акцентом и кланяется, но Хосок уже не видит этого, спешно разворачиваясь к выходу. Как назло, это чертово солнце, доставляющее еще больше дискомфорта своим ярким теплым светом. Выплаканные за долгие бессонные ночи глаза и без того нещадно щиплет. Ноги ведут совсем не домой. Ноги думают, что знают куда лучшую дорогу, и Сок им предоставляет всего себя. Может, это зря? Но уже слишком поздно для сомнений. Эта мысль посещает Хосока лишь тогда, когда он переступает порог ресторана итальянской кухни, где приветливые официанты готовы предложить ему присесть за любой свободный столик. Но Шина это совершенно не интересует, он здесь для другой цели. Встретив обеспокоенную его внешним видом миниатюрную официантку, Шин раскрывает слипшиеся губы, выдавливая из себя осевшее и прерывающееся, вероятно, из последних сил: - Позовите Ю Кихёна, пожалуйста. Скажите, что пришел его двоюродный брат, случилось страшное, - девушка напротив столбенеет и становится бледнее, чем до услышанных слов. Она, беря под руку парня, провожает того, несмотря на отговорки, к столику, все еще придерживая боязно, и быстро убегает в комнату персонала. Он, безусловно, приковывает к себе слишком много чужих любопытных взглядов. Его одежда привлекает внимание, он, безусловно, не по дресс-коду. Здесь нет ни одного человека с капюшоном или в кенгурухе. За столиками вокруг сидят люди высших кругов. Возможно, кого-то оскорбляет внешний вид Хосока, возможно, кому-то жаль его, а кому-то просто интересно. Но сейчас это не важно. Вопреки самым сильным желаниям Хосока, время не замирает, оно все еще движется в своем темпе. И Шин чувствует несправедливость в том, что окружающая его среда не может хотя бы притвориться, что сочувствует ему и как-то, даже если совсем чуть-чуть, сопереживает, пытается утешить. За пределами здания так же светит солнце, по земле ходит чужая жизнь. Какой-то Шин Хосок не становится поводом остановки чего-либо в знак глубокого соболезнования ему. Не перекрикивая тихую плавную музыку, посетители шепчут. Парень знает, что разговоры идут о нем, но мысли об этом не трогают, хотя в любой другой подобной ситуации он бы точно постарался сделать все возможное, чтобы не привлекать к себе внимания в негативном свете. Меньше чем через минуту напротив образовывается Кихён. Он напуган, в его руке стакан воды, который тот протягивает Хосоку. Шин делает маленький глоток просто так, не потому что хочет пить, а просто на автомате, и ставит стакан на стол. - Что случилось? - шепчет Кихён, присаживаясь по правое плечо от Хосока. На нем форма официанта, которую пришлось подшивать два раза. В первый - из-за слишком длинных брюк, второй раз - из-за того, что он слишком резко сбросил в весе. - Пожалуйста, попроси парочку выходных, - выдыхает на ухо Кихёна Сок. Состояние друга заставляет моделировать в голове худшие из худших вариантов произошедшего. Ю сам отпивает из стакана Хосока, он находит его руку под столиком и крепко сжимает, готовя себя к тому, что сейчас будет необходимо собрать всю свою волю в кулак. Быть таким сильным, чтобы перенести услышанное и еще помочь с переживаниями Хосоку. - Да, конечно, я возьму выходных столько, сколько нужно, - кивает Ю, надеясь, что эта фраза как-то поддержит друга. Сейчас он был готов сказать что угодно, если бы это пошло на пользу Хосоку, неважно, правду или нет. Ю не был уверен, что ему точно дадут эти "парочку выходных". Но он пообещал, а остальное не так сильно заботило. - Ты можешь уйти со мной прямо сейчас? - и опускает голову вниз, скрывая лицо за капюшоном. Огромные слезы капают на деревянную поверхность, разбивая Кихёну сердце. - Конечно. Прямо сейчас попрошу подменить меня. Пожалуйста, скажи мне, что случилось? Я с тобой, и я поддержу тебя. Я сделаю все для того, чтобы тебе стало лучше, - Кихён позволяет себе проявить нежность и заботу. Расчувствоваться и поддаться своим эмоциям. Таким он бывает слишком редко, особенно для кого-то. Его внешняя броня, воздвигнутая собственноручно, рушится для нуждающегося в этом Хосока. В такие редкие моменты Кихён не выказывает ни единым нервом своего отчасти напускного недовольства, не ворчит, не осуждает и не раздает советов на все случаи жизни. На них глазеют клиенты, и эта дебильная итальянская музычка, от которой Ю уже так сильно тошнит. Если он мог терпеть или вполне успешно игнорировать ее еще буквально пару минут назад, то сейчас это чертовски нагнетало, и он ощущал в себе пульсирующее желание вырвать друга оттуда, где они оба находились. Это была совсем не та атмосфера, в которой Сок и Ки должны находиться в подобный момент. - Я пришел к Минхёку сегодня и то, что я там услышал... - Хосок не может продолжить. Он смолкает, продолжая беззвучно проливать слезы на стол, а у Кихёна мигом меняется настроение. Парень понимает, что готов прибить Хосока, которого еще секунду назад жаждал защищать от любого. За которого хотел рвать на части, кем бы его обидчик ни оказался. От возмущения у Ю щеки покрываются розовыми пятнами, губы сжимаются в тонкую линию, ладонь, держащая под столом руку Сока, сжимается так сильно, что даже старший ощущает неприятное покалывание. Брови съезжаются к переносице, а глаза широко раскрываются. - Хосок, - сжато начинает тот. Он еле контролирует себя, чтобы не разразиться криками и упреками в сторону Шина. Во-первых, какого черта он приперся к нему на работу из-за этого пустяка? Какого черта пугает посетителей и привлекает столько внимания его коллег? Отнимает рабочее время и ставит в неловкое положение! Устраивает самую настоящую драму из-за какого-то парня, которого знает меньше месяца! Смеет! Боже, да как смеет? Кихён глотает эту злобу, подавляя изо всех сил в себе. Прекрасно осознавая то, что если он начнет скандал, то остановиться уже точно не сможет. Во-вторых, он же сказал, что будет пытаться забыть его! Еще сегодня утром он написал о том, что на игнорирования Минхёка будет отвечать взаимностью. Говорил, что взял себя в руки, что справится. Нет же, завалился к нему домой! Каким образом такое прекрасное начало дня могло завернуть совсем не туда, куда, следуя логике, должно было? У Кихёна, по рассказам Хосока, несмотря на влюбленные глаза и ласковые слова в его адрес, Минхёк не вызывал и намека на симпатию. Никогда не пускал искренне любящего Хосока в свой дом. Даже до порога запрещал провожать, вечно где-то за углом, где-то не далеко от, но не у самого дома. Подарки для него, преподнесенные от всего сердца, всегда получали холодную благодарность и, похоже, совершенно не несли для этого чертова парня никакой ценности. Рассказывая об этом Кихёну, Хосок долго и сам не понимал, что происходило прямо перед его носом. Младший чуял неладное, но отчего-то именно в этот раз предостерегать друга не стал. Возможно, ему было слишком приятно видеть ту радость, которую в нем был способен вызвать незнакомый ему Минхёк. Незнакомый. Потому мнение Ю наверняка предвзято. Но он в очередной раз угадал человека, даже не зная лично. А теперь жалел, что не сказал и слова. - Я услышал, как он был с другим парнем. Я стоял за дверью в его комнату и все слышал, Кихён, - произнеся это так тихо, чтобы только друг мог слышать, Шин перестает плакать. Кихён замирает. Он смотрит в эти глаза, и до него доходит то, что только что сказал Хосок. Его лучший друг. Его единственный друг. Друг, из-за которого в нем просыпается слепая ненависть к совершенно незнакомому человеку. Как можно посметь обидеть Хосока? Как можно продолжать ходить по этой земле, ранив его чувства? Может ли тварь, посмевшая сотворить подобное, называть себя человеком? Внутри него остро отскакивает от грудной клетки сердце, в горле застревает огромный ком из желчи, бессилия, гнева, обреченности, сочувствия, сожаления и любви к своему Хосоку. Это становится последней каплей. Ю молча отпускает руку Сока, закрывая глаза, и встает, выходя из-за столика. - Я только переоденусь в свою одежду, подожди немного, - тихо говорит он, боясь еще раз взглянуть на красное опухшее лицо Шина. Возвращается Кихён спешно, на них все еще смотрят посетители своими любопытными взглядами. Провожают глазами теплый жест Ю, когда тот привлекает внимание опустившего голову друга легким прикосновением к поникшему плечу. Старший натягивает капюшон ниже, поправляет портфель, в котором слишком громко гремит стекло, что привлекает еще больше внимания близстоящих столиков. Младший никак не комментирует это, просто молча следуя за другом. Он не рассказывает о том, что придумал для того, чтобы его отпустили так быстро. В мешковатой одежде, скрывающей каждый сантиметр тела Ю, он выглядит иначе, на несколько лет младше: рост еще ниже, телосложение более тощее. Хосок и Кихён молча отправляются на автобусную остановку, чтобы через час оказаться у дома младшего и уже там, наконец-то, почувствовать себя в безопасности.

***

В доме Кихёна уютно. По-настоящему уютно, и Хосок не чувствует себя в такой безопасности даже в собственном доме. А в интерьере именно та самая цветовая гамма, что позволяет ощутить свою стопроцентную защищенность. Шин по-хозяйски, но не беспардонно, проходит в дом, аккуратно составляя свою обувь и волоча по полу свой рюкзак, сразу проходит по светлым паркетным доскам через прихожую в гостинную, минуя столовую и кухню. Он рушится на колени прямо на пушистый ковер у подножия большого мягкого дивана, в который утыкается лицом, и испускает приглушенный изнеможенный вздох. Он расслабляется и ощущает долгожданное облегчение, вместе с которым приходит боль в каждой мышце. Его кости выкручивает от усталости, веки ужасно жжет, а в груди чудовищное, необъяснимое словами скопление боли. Он стягивает с себя пропитанную насквозь его собственным потом кенгуруху и не глядя бросает в ноги. Влага на теле сверкает в хорошо освещенной лучами красного заходящего солнца комнате. Проникающий сквозь приоткрытое окно ветерок мягко колышет пастельные тонкие занавески и ласково утешает своими невесомыми поглаживаниями разгоряченную спину Хосока. В гостинной появляется успевший переодеться в домашнюю одежду Кихён. Растянутая футболка и поношенные свободные шорты по колено, открывающие вид на тощие кривые ноги, которых парень, на самом деле, стесняется очень сильно, и по этой причине даже в самые жаркие дни остается предан джинсам. Кихён молча поднимает кенгуруху, берет пульт с кофейного столика между диваном и окном и тыкает на кнопку включения. Экран телевизора загорается на политическом канале, по которому на низкой громкости строгая, но очень приятная женщина вещает ежевечерние новости. - Эй, может, заказать пиццу? С сыром, как ты любишь, - тихо, практически шепотом, произносит Кихён. Ему все еще ужасно больно. - Я не хочу есть, - хрипит Хосок. И царапает своим голосом само сердце Ки. - Глупости. Я закажу ее и еще что-нибудь. Ты наверняка ничего не ел уже больше суток, - младший шарит по карманам кенгурухи, чтобы проверить, что в них ничего нет. Оттуда вываливается куча каких-то нужных или ненужных бумажек, среди которых смятый небрежно чек за виски. Ю аккуратно вытаскивает телефон Хосока, тихо кладя его у головы старшего. Кихён молча выходит из комнаты. Шин медленно разворачивается, размазывая свои слезы по пледу, накинутому на диван. Его рука притягивает к себе телефон, разблокируя. Он удивляется, когда на экране его приветствует не безупречное лицо Минхёка, а какой-то белый котенок в картонной коробке и запутавшийся в нитках красной пряжи. Он помнит, что не менял фотографию, поэтому быстро доходит своим умом, кто это сделал за него. Парень не злится, просто заходит в заветную папочку "любимый" и возвращает прежнее изображение на экран. Он листает фотографии Минхёка в папке и вспоминает историю каждой. Даже удивляется, насколько хорошо он их помнит. Что было до, что было после. Тонкие выразительные губы Минхёка, прищуренные хитрые глаза... холодные. Теперь он видит в них холод, и ему внезапно становится холодно самому, по телу пробегаются стайки крупных мурашек. Но он не ненавидит Минхёка. Это даже обидно. Почему он не может ненавидеть его после такого предательства? Он ведь даже ничего не объяснил Хосоку, ничего не сказал. Он мог хотя бы попрощаться с ним? Почему это нужно было делать так жестоко? А может, это уже было давно? Как часто он изменял старшему? Хосок был настолько плох? В чем дело? Где он прокололся? В чем он виноват? Снова слезы. Он закрывает глаза, поджимая губы и беззвучно содрогаясь в рыданиях. На этом моменте в комнату заходит Кихён, оповещая о том, что уже заказал для них еду. Младший бесшумно опускается на колени рядом с Хосоком, укладываясь на его спину и обнимая плечи. По сравнению с широкой спиной Шина, он выглядит крошкой. - Там был еще один парень, его сосед. Он не знал меня, но и то проявил ко мне больше интереса, чем Минхёк. Кихён, почему он так со мной поступил? Я не знаю, где был не прав. Я не знаю, что сделал не так. Кихён, поглаживая предплечья друга, разлепив засохшие губы, произнес: - Хосок-а, прости, что скажу тебе это, но он просто тебя никогда не любил и не ценил всего того, что ты делал. Возможно, он никого и никогда не любил, и может так получиться, что никогда не полюбит. Это хорошо, что подобные отношения прервались достаточно быстро. Мне жаль, что это было так болезненно. Хосок усмехается. - А теперь скажи мне правду. Правду, что ты думаешь о нем? - он грустно улыбается. - Я думаю, что он чертова шлюха. И желаю ему самой долгой и мучительной смерти в ближайшем будущем, - Хосок смеется. - Это уже больше походит на правду. - Хочу, чтобы тот парень заразил его спидом, все его тело покрылось гнойными волдырями, выпали волосы. Чтобы все кости его болели и он плевал кровью. - Ну все, Кихён, хватит, - но младшего было уже не остановить, он разошелся не на шутку. Поэтому пока его рот своей ладонью не закрыл Шин, этот бесконечный поток слов не прервался. Привозят пять пицц, Кихён долбит им лед в стаканы, они наливают в них виски, валяются на полу. Хосок очень быстро пьянеет, но продолжает пить, набивая опустошенный желудок едой. Приходится заказать еще пиццу и заплатить курьеру в два раза больше по доброте душевной, сказав, что это он может оставить себе на чай. Увидеть его улыбающееся полное благодарности лицо и чуть не расцеловать за то, что искренне радуется таким мелочам. Хосок еще много раз плачет, его утешает Кихён, смешно ругаясь заплетающимся языком. Вскрывают тайник хозяина дома, в котором хранятся сигареты на черный день, а этот день явно темнее всех остальных. Они настолько пьяны, что обоим плевать, и они, не выходя на улицу, задымляют весь дом сигаретным дымом, вспоминая школьные годы, когда ныкали сижки друг у друга по карманам или даже закапывали в парке, чтобы предки не запалили. Смеются, вспоминают многократно разбитое в дребезги сердце Кихёна. Первый раз еще в выпускном классе, когда парень, в которого так сильно был влюблен Ю, чуть не обмакнул его голову в унитаз и не натянул до шеи его трусы во главе с местными хулиганами. Как они с Хосоком бились не на жизнь, а на смерть. Первая поломанная рука, лицо - кровавое месиво, порванная школьная форма, но задранный высоко нос, взгляд, полный наигранного самодовольства, а внутри растерзанные чувства. Отстраненные от занятий, один - со сломанным ребром, второй - с фиолетовым синяком под глазом и порванным ухом. Теперь они смеялись, потому что это не помешало Кихёну окончить спустя пару лет после Хосока школу с золотой медалью. В этот же год еще одни сильные и тоже высмеянные чувства, в очередной раз изгой, но гордый и с достоинством выносящий насмешки остальных. Иногда он задавал вопрос в никуда: "Почему"? Вопрос в одно слово, простой. Но ответа на него ни разу не получил. Утешал себя лишь тем, что, значит, сможет это вынести. Его лучший друг тоже был геем, но почему-то обстоятельства вокруг него складывались куда благоприятнее. Непонятно как, но он всегда оказывался в более-менее благоприятном окружении, которое не унижало и не высмеивало сексуальную ориентацию. Наверное, все это потому, что Шину было бы нестерпимо больно переносить такое непонимание со стороны окружающих. Поэтому все пришлось на долю Кихёна. Конечно, как показывал опыт, Хосоку тоже не везло в отношениях. И Кихён искренне удивлялся тому, как этот сгусток нежности, сердечного добра и искренности не мог исправить даже самых ебанутых людей? Почему он с такой силой притягивал к себе всякие куски смрадного говна? Например, это поганое уебище вроде Минхёка? Но в отличии от Кихёна, в Хосоке всегда находились силы на доверие. Он, поднимаясь на ноги, отряхивался, приводил себя в порядок и открывался остальным так же широко, как и раньше. Словно никакой боли, никаких ран, и единственный плачевный опыт за его плечами - однажды разбитая кружка. Вот они - лучшие друзья, пережившие уже столько всего. Выпившие две бутылки и бухущие в дрова, лежали на полу и обнимали друг друга так крепко, как больше никто их не обнимал в жизни. Высказавшие все слова, что были, залечившие боль Хосока, пусть не до конца, но положившие верное начало к выздоровлению. И если бы оба не были так пьяны, то они бы наверняка добрались до клуба. Тем более, что оба рвались туда. Но так и уснули на полу в руках друг друга. Засыпая, Кихён думал о самом главном отличии его от Хосока, пьяно перебирая его засаленные волосы. Кихён больше никому не верит. Его сердце закрыто навсегда.