Драбблы Генма/Ино

Зарисовка-АУ, в которой Четвёртая Мировая Война Шиноби длится год (но заканчивается, как и в каноне, 10 октября). Генма/Ино, Какаши/Сакура. Стекло стеклянное ^^ +++ В родных краях лето долгое и солнечное. Много вечнозелёных деревьев и кустарников, а ещё цветов, которые даже в декабре радуют глаз яркими всполохами посреди жухлой травы тренировочного полигона. Ино хочется стать цветком: расцвести надеждой посреди разрухи, выжить и стремиться ввысь даже там, где вокруг голая земля и тяжёлые свинцовые тучи. Но она всего лишь человек. Одна ладонь поверх второй; под ними — чужие руки, чужие тела, чужие сердца. И многие из них замирают навечно. Похороненные в братских могилах, шиноби могут лишь рассчитывать, что когда-нибудь, когда всё закончится, их имена не будут забыты, а выгравированы на каменных обелисках в ближайших деревнях. Будут утопать под зеленью свежих букетов, а не под шелестом коричневого полога высохших листьев. У Ино на поясе помимо оружия, свитков и противоядий — мешочек с семенами полыни. Вообще-то она брала их для лекарственных настоек, но в итоге приобрела привычку кидать горсть на каждую новую могилу. Возможно, когда-нибудь здесь вырастет трава, чей аромат сравним с той горечью, которую Яманака чувствует на языке и под рёбрами. И это не имеет ничего общего с нарушенным пищеварением, что бы ни утверждала Сакура. До сих пор Ино и понятия не имела, как много шиноби жило в деревнях ниндзя. Привыкшие к собственному кругу друзей и наставников, они редко обращали внимание на другие поколения и подразделения типа АНБУ. Но на войне все люди смешаны, и чужие лица с одинаковыми на всех лбах протекторами вдруг оказываются не настолько чужими, как ей думалось. Некоторых из них она вспоминает заново. Вспомнить других — не представилось шанса. Ежедневные потери не дают узнать поближе тех, кто годами дышал совсем рядом. Конечно, всех не упомнишь, но Ино хочется плакать от бессилия, закрывая очередные навсегда опустевшие глаза, ещё пару месяцев назад задорно подмигивающие ей в какой-то полевой столовой. Хочется спросить у холодного трупа любимый цвет, спросить какими ожиданиями он жил и исполнил ли хоть одну свою мечту. Вслед за не заданными вопросами и искалеченным телом в могилу летит семечко полыни. +++ Сакуру ломает без Наруто. Он для неё как наркотик. И не для неё одной. Глупая надежда каждый день приподнимает свой светлый лик, и глаза этой надежды всё также сияют торжественной слепотой. Он появится, не может не появиться. Пока что всё просто не так плохо, как может показаться, поэтому Солнце Конохи не сияет на поле боя. Оно не готово в полной мере осветить их своими лучами. — Ты изводишь себя, пора отдохнуть. — Какаши мягко хватает её за запястье, отводя руку прочь от мёртвого тела. Сакура даже не заметила, когда душа успела покинуть искалеченную массу, бывшую человеком, сосредоточившись на сращивании нервных клеток. А сердце тем временем уже остановилось. Её ввела в заблуждение до сих пор циркулирующая, но затухающая чакра. И многие часы недосыпа. — Я жива, — отвечает Сакура. То ли чтобы убедить учителя, что всё в порядке. То ли чтобы напомнить себе простую истину. А может это чувство вины, которое преследует каждого начинающего медика, теряющего пациента. Сакуре казалось, что она давно переступила эту грань, что её закалили потери, но по-настоящему к ним, наверное, никогда нельзя привыкнуть. Можно просто перескочить мыслями на что-то другое, например, на лучшую подругу, словно призрак горя, стоящую над очередной могилой. Густые, длинные светлые волосы плотно укутывают исхудавшее тело, так, что кажется, будто под ними Ино — обнажённая богиня возмездия. С её тонких пальцев, как песок или пепел, падают золотисто-серебряные семена, кружась в воздухе. — Ненадолго, если будешь так усердствовать. Сакура, ты ему уже ничем не можешь помочь. И не сможешь помочь другим, если сама умрёшь от истощения. Какаши определённо знает, как с ней говорить. В его голосе, в отличие от прикосновений, нет заботы, лишь холодный прагматизм. Он заботится не о своей ученице, а о талантливом докторе и солдате, без которого множество других жизней будет загублено. И Харуно даёт себя увести. Роль скорбящей девы на себя взяла эмпат Яманака. Хатаке тоже призрак — сероглазый и серовласый — и даже его одежда покрылась серой пылью от бесчисленных битв, сотрясающих землю. Кажется, стоит дунуть, и он растворится в утреннем тумане, пытающимся пробраться в палатку. С отстранённым удивлением Харуно замечает, что бледная кожа вместо этого покрывается мурашками. Живой. Тёплый. Заснул рядом с ней на неудобном спальнике, сказав, что не позволит сбежать среди ночи в безумном порыве спасти всех. И Сакура, не отдавая себе отчёт, тянется к этому серому теплу. Высасывает его, словно вампир, ожидая, что очередная плоть под ней станет холодной и безжизненной. Вместо этого она полыхает нестерпимым жаром; только липкий, солоноватый пот оседает холодной росой на разгорячённых телах в морозных утренних сумерках. В пепельном хороводе смерти ешё живы угли надежды. +++ Её отец погибает в бессмысленном героическом поступке. То есть, наверняка не бессмысленном, но как приказать себе не думать по-другому? Её папа был умным, Шикаку, отдающий приказ, и того умней — даже Хокаге — но когда речь идёт о близком и личном, всякая логика стирается, оставляя лишь безудержный гнев, которому наплевать, кто стоит на пути отчаяния. — Исчезни! — В крике Ино лишь истерика и скорбь, а за ними частица мёртвой души. — Чтоб ты сдох! Чтобы все вы сдохли, суки. Почему он, а не ты? Ширануи не отвечает, хладнокровно скручивает тонкие бледные руки и тянет податливое тело на себя. Он высокий, твёрдый, как камень, бесконечно чужой и от него пахнет можжевельником. Ино замирает, не в силах прогнать призраки людей и призраки голосов в своей голове. Из её ослабевших пальцев сыплются семена полыни. Словно они могут вернуть отобранные жизни, прорастая в земле над покойниками. «Можжевельник — символ смерти и её преодоления для начала новой жизни» «Защита. Уверенность. Инициатива. Это растение приветствуется в каждом доме. Чувствуешь, какой свежий аромат?» «Редко можно встретить в букетах, можжевельник самостоятелен… но с некоторыми цветами — обязательно дуэтом, не больше — раскрывает всю свою силу» — Верни, — сама не своя, Ино сверкает глазами и вцепляется острыми ногтями в повязки на его животе. На сероватых бинтах свежая алая кровь, а её кости вот-вот сломаются, потому что хватка Генмы крепкая и безжалостная. — Верни его. Ты можешь, я знаю. Джонин лишь отрывисто мотает головой, даже не морщась от пытки, которую сознательно причиняет его лечащий медик. Пять долгих, бесконечных минут они смотрят друг другу в глаза, кажется, даже не мигая, и оба терпят эту отрезвляющую боль, удерживающую их в жестокой реальности. Наконец, Ино сдувается, словно лопнувший игрушечный шар на фестивале весны, и Генма тут же отшатывается, освобождая из плена её предплечья. Уже покрытые синяками. Джонин проводит рукой по лбу и векам, пытаясь скрыться от багрово-синих пятен на бледной коже. Это не трусость, а отвращение. К самому себе. — Прости, — хором произносят такие незнакомые друг другу люди. Пешки в одной войне. И тут же сцепляются заново. Хаотично, неловко, неуклюже. Боль никуда не делась, но её можно победить только одним способом. Не самым разумным, не самым лучшим, не самым светлым. Другой болью. Животным инстинктом — чувствуя, как рядом с тобой просто-напросто бьётся чужое живое сердце. Бьётся для тебя, прямо сейчас. Ни для кого больше. Ино кусает, царапается, дёргается, кричит. Она вся — движение и ярость, голос и наслаждение. Она и в небе и в земле, она ангел, принимающий потерянные души и покойник, гниющий среди червей; она чувствует себя канатом, который перетягивают враждебные команды на том же сучьем празднике, на котором она минутами ранее лопнула слабым мыльным шариком. Ей кажется, что она может без труда войти в разум Ширануи, чтобы почувствовать себя со стороны, но это лишь иллюзия, потому что его самоконтроль настолько поразительный, что ей не хватает духу вломиться за завесу. Когда-нибудь она сможет. Если позволит случиться чему-то более сильному, чем происходящее сейчас. Пока что она лишь скользит на периферии его мыслей, удовлетворённая тем, что Генма хочет именно её, а не просто безликое существо женского пола на поле битвы среди мертвецов и отчаявшихся. Ино наконец-то чувствует себя живой. +++ Ей не кажется неправильным отлынивать каждый вечер от своих обязанностей. Больше не кажется. Если у неё отнимут пепельную надежду, вопреки законам физики разжигающую пламя жизни внутри, Сакура уже никому не сможет помочь. В этом он был прав. Если в вечернем неверном свете заката она не почувствует тепло чужого тела, вокруг останутся только холодные, лишённые чакры мертвецы. Солнце Конохи всё ещё не готово дарить свой обжигающий, яркий, не умирающий свет. Пока хватит и серебряной Луны. Губы скользят по животу и по бёдрам, а взгляд слепой под повязками и протектором, потому что надо сохранить шаринган до решающей битвы. Ей так проще — знать, что учитель вдруг ослабел, что он не может научить её всему, а вот у неё есть силы показать ему что-то новое. Хотя бы про себя. Она и сама, честно говоря, не подозревала, на что способна. Оказывается, дарить жизнь, надежду, любовь можно разными способами. Грязными способами. Поначалу именно так ей и представляется. Потом Сакура понимает, что ничего грязного нет. Нет и ничего чистого. Ни в сексе, ни в войне. Ни в мире. Всё относительно. Кроме пульса под дрожащими пальцами. Десятого октября, спустя год после начала войны, появляется Наруто. Как и солнце в затянутом пеплом небе. Как наркотик, струящийся по венам вместо чакры. За ним следует грозовая туча: Саске. Ведь света без тьмы не существует. Между двумя наркотиками — рожденная светом и тьмой серая тень. Хатаке Какаши. И Сакура готова потерять все собственные яркие краски ради того, чтобы следовать за ней. +++ Генма подходит бесшумно, кладёт свои поразительно мягкие для убийцы руки на худые плечи. Склоняет голову, приближаясь на расстояние, которое позволяет сенбон между его губами и её хрупкой шеей. И дышит в тонкие волосы, разлетающиеся на ветру как приклеенные к стеблю парашюты одуванчиков. Прошёл целый год мира, но война ещё не до конца отпустила людей из плена жестоких воспоминаний. Ино расслабляется и смотрит вдаль. Октябрь вступает в свои права. А на севере цветёт полынь. Она пахнет можжевельником.