Если хочешь, можешь меня поцеловать

Юнги откладывает джойстик в сторону и с наслаждением потягивается, разминая затекшие от напряженной позы мышцы. От затылка к шее стекает легкое онемение, распространяется по плечам, отдаваясь тупой болью в районе поясницы. Он обводит рассеянным взглядом комнату, медленно выныривая из виртуального пространства, где занимался спасением галактики от инопланетного вторжения, в реальный мир. Это место находится на грани преображения, как и ее обладатель. Мягкие игрушки перекочевали в небольшие картонные коробки и мирно покоятся в темном чулане. Им на смену пришли несколько коллекционных фигурок известных героев комиксов, которые сейчас гордо стоят на двухъярусной настенной полке, соседствуя с книгами, преимущественно фэнтезийного характера, и свежими выпусками любимой манги. На рабочем же столе приютилась более серьезная литература, при взгляде на темные корешки которой на лице Юнги расцветает легкая улыбка. На спинке стула и в объемном платяном шкафу мешаются в кучу классические рубашки и пестрые футболки с забавными принтами и глупыми надписями. — Если хочешь, можешь меня поцеловать, — раздается совсем рядом мягкий тягучий голос. — Что, прости? — Юнги приподнимает брови, думая, что ослышался, и склоняет голову на бок, настороженно косясь на молодого парня, сидящего неподалеку в позе лотоса. Чимину недавно исполнилось шестнадцать, и его интересы по-прежнему вращаются преимущественно вокруг видеоигр и аниме. Но он меняется. Неуловимо, хотя весьма ощутимо. И дело не только в преобразившемся интерьере и гардеробе. Не так давно его очки в широкой черной оправе, которые, стоит заметить, ему очень даже шли, сменились на контактные линзы, открыв весьма выразительные глаза, такие темные и глубокие, что невольно гипнотизировали. И Юнги все чаще начинает ловить себя на мысли, что порой теряется в этом вязком болоте цвета горького шоколада. Новая стрижка выгодно подчеркивает черты лица, и Чимин приноровился отточенным жестом откидывать челку назад, обнажая высокий лоб, из-за чего он выглядит более дерзким, но в то же время продолжает оставаться до невозможности милым. Вероятно, всему виной пухлые щечки, покрытые легким румянцем, и робкая улыбка, расцветающая на чувственных губах, слишком женственных для парня. Юнги нравятся милые вещи и ему определенно нравится Чимин. Возможно, даже чуть больше, чем должен, но… — Ты можешь меня поцеловать, если хочешь, — повторяет он, придвигаясь ближе и заглядывая в глаза. — С чего бы мне этого хотеть? — осторожно спрашивает Юнги, ощущая неприятный комок в горле, однако отстраниться не пытается. Сердце начинает отбивать в груди чечетку, а ладони предательски потеют, выдавая волнение. Взгляд против воли сползает на приоткрытый в ожидании рот, и Юнги бы прослыл безбожным лжецом, если бы сказал, что в этот момент не ощутил соблазн воспользоваться этим заманчивым предложением. Лицо Чимина мрачнеет, и он весь будто как-то сдувается, уменьшаясь в размерах. — Не хочешь? — Не в этом дело. — Просто я подумал, что… — Минни, у нас разница почти в три года, — перебивает Юнги, опасаясь, как бы парень не наговорил лишнего, — и ты… Я встречаюсь с твоей сестрой. Как она отреагирует на это? — Я ей не расскажу. — Чимин приподнимает уголки губ, в глазах вспыхивает надежда, словно он получил добро на ведение переговоров и готов заключить сделку века. — Я никому никогда не расскажу. Пухлая ручка с массивными парными кольцами на аккуратных пальцах неуверенно ложится на тяжело вздымающуюся грудь Юнги и принимается нервно теребить пуговицу на клетчатой рубашке. Послушать его, так это какая-то игра, маленький постыдный секрет, который связывает двух человек. Это как поведать приятелю о самом позорном моменте в своей жизни или признаться в том, что положил глаз на популярную девчонку в школе. Но выразить желание поцеловаться, да еще друг с другом? Такие тайны парни не хранят. — Тебе ведь тоже хочется… То ли вопрос, то ли утверждение. Глубокие маслянистые глаза, так похожие на глаза его сестры, смотрят с немой мольбой, ожидая, пока Юнги даст молчаливое согласие и, наконец, сделает то, на что пару минут назад получил разрешение. А что если он скажет «да»? Наклонится вперёд, или Чимин сам приникнет к его дрожащим губам? Что если их языки на самом деле соприкоснутся? Они так и не узнают, что произошло бы в таком случае, потому что Юнги с трудом поднимается на ноги и идет к двери. Когда он поворачивается, на лице Чимина читается боль, и Юнги ощущает ответное покалывание между ребер. — Любой был бы счастлив поцеловать тебя, Минни. Но я не могу, это неправильно. Твоя сестра… — Она тебя не заслуживает, хён! — выкрикивает Чимин, шмыгая носом. — Она не знает тебя так, как я. И она не любит тебя так… — Не нужно, — перебивает Юнги, голос звучит натянуто и хрипло. — Лучше остановись, не надо усложнять все еще больше. Я сделаю вид, будто этого разговора не было, и тебе советую поступить также. Ответом ему служит лишь упрямо сжатая линия рта и вспыхнувшая в черном омуте зрачка гневная искорка. Это не согласие. Это временная уступка. Но Юнги и это сейчас подходит. Когда он спускается вниз, Джису заканчивает с ужином. Приятные ароматы кружат в воздухе, дразня обоняние и наполняя рот слюной. Он наблюдает, как она перемещается вдоль кухонной стойки, что-то напевая под нос, и прокручивает в голове разговор с Чимином. Всего одной фразой малец умудрился покачнуть его внутренний мир, заставив мысли работать совершенно в другом направлении. А довод, который он привел в качестве доказательства… Что ж, Юнги не испытывает иллюзий и достаточно проницателен, чтобы понять: Джису с ним не по причине больших чувств, просто он оказался наиболее подходящей кандидатурой на фоне остальных парней их школы, которые явно не дотягивали до установленной девушкой планки. Да и сам Юнги не сказать, чтобы влюблен. Им просто удобно и хорошо вместе, и это даже лучше, чем любовная лихорадка, которой многие поддаются, а потом, в случае неудачи, вынуждены проходить долгий курс реабилитации, собирая разбитое сердце по частям, как перемешанные кусочки пазла. — Все почти готово, оппа, — Джису наконец-то замечает его и широко улыбается, хитро щуря глаза. — О чем задумался? Выглядишь как-то странно. «Да вот провожу самоанализ, пытаясь выяснить, хочу растлить твоего брата или нет», — думает Юнги, но вместо этого сверкает ответной улыбкой и подходит ближе, обнимая ее за талию. — Зато ты выглядишь потрясно. М-м-м, и пахнешь также. Новый парфюм? Мне нравится. — Какая грубая и неприкрытая лесть! — Джису смеется, шутливо ударяя его кулачком в плечо. — Но мне тоже нравится.

***

Разогрев в микроволновке дакжим, Юнги садится за обеденный стол и, вяло орудуя палочками, отправляет кусочки курицы и овощей в рот, особо не чувствуя вкуса. Под столом вертится рыже-коричневый клубок шерсти, время от времени щекочущий мокрым носом открытую кожу на лодыжке. Наклонившись, он рассеянно оглаживает мягкие кудряшки, чувствуя шершавую влажность языка на тыльной стороне ладони, и возвращается к еде. В голове неприятно гудит от слишком большого количества мыслей, которые, несмотря на все старания, продолжают возвращаться назад к Чимину. И это самый ужасный из всех возможных раскладов, потому что гораздо легче контролировать свои порывы, когда не надеешься на взаимность. Вот и Юнги особо не пытался анализировать растущий уровень симпатии к пареньку, вполне довольствуясь отговоркой, что он просто испытывает к нему братские чувства, отсюда и желание оберегать, вызывать восхищение, зависать друг с другом, когда у Джису оказывались другие планы или Чимину становилось скучно. Тот разговор заставил его развернуться на 90 градусов, вызвав некий сбой в системе внутренней навигации, в результате чего Юнги теперь не может смотреть на Чимина, не думая о возможности на самом деле его поцеловать. По какой-то причине эта мысль с каждым днем все глубже просачивается в мозг, превращаясь в навязчивую идею. После ужина, ощущая потребность излить накопленные эмоции, он хватает потрепанный, наполовину исписанный блокнот и выходит на заднюю террасу дома, предварительно включив уличное освещение. Солнце еще не зашло, и золотисто-оранжевый диск висит над кромкой небосклона, словно декорация к школьному спектаклю. Юнги садится в креслообразный шезлонг и, щелкнув ручкой, застывает в задумчивости над открытой страницей, испещренной небрежно выведенными строчками. Просидев таким образом четверть часа и поняв, что его умственные способности находятся не в той форме, чтобы родить хотя бы самую убогую рифму, он в раздражении захлопывает блокнот и откидывается на плетеную спинку, устало прикрывая веки. Память услужливо подкидывает воспоминание о том, как несколько лет назад они сидели так же с Чимином, наблюдая за растекающимися красками заката. Вокруг царила тишина — именно то, в чем так нуждался Юнги, утомленный спорами с родителями по поводу выбора будущей профессии. Забавно, но когда он ощущает некий катарсис или просто хандрит без какого-либо определенного повода, то компанию ему в такие моменты составляет отнюдь не Джису, а ее младший брат. Причин на это, на самом деле, несколько, но, пожалуй, основная состоит в том, что Чимин обладает удивительной способностью читать настроение Юнги как никто другой. Джису всегда была и остается безостановочной болтушкой, Чимин же умеет проявлять гибкость, подстраиваясь под собеседника, с ним комфортно даже молчать. Это качество Юнги ценит больше других, потому как убежден: важность слов порой переоценивают, в простое прикосновение, в мимолетный взгляд можно вложить намного больше смысла. И в этом плане Джису определенно проигрывает брату, впрочем, как и во многих других. Не то, чтобы Юнги постоянно их сравнивает, скорее ему тяжело этого не делать. Если бы всё было немного по-другому, если бы он не встречался с Джису, если бы… — Что? — спросил Чимин, тепло улыбаясь. — Ничего. Просто задумался о школе, о том, что меня ждет после. Если, конечно, переживу выпускные экзамены. — Будешь по ней скучать? — Издеваешься? — Юнги сделал большой глоток пива, после чего поставил банку на мощеную дорожку рядом с шезлонгом. — Если бы у меня был выбор, я бы ее бросил, не закончив. Чимин удивленно приподнял брови. — Странно слышать подобное от тебя. — С чего вдруг? — Ну, мне всегда казалось, что тебе нравится школа, ты же из категории популярных ребят. Юнги закатил глаза, состроив кислую мину, и саркастично протянул: — О да, ведь это та-а-а-ак круто. — А разве нет? — на лице Чимина читалась недоверчивость. — У меня есть только танцы, Тэхён-и и ты. — К чему ты ведешь? — Ну, вокруг тебя всегда вьются девчонки, и у тебя много друзей, — Чимин пожимает плечами, отводя взгляд. — Звучит как хорошее времяпрепровождение. Юнги усмехнулся, прикидывая, как бы лучше выразить свои мысли. Друзья? Вряд ли, точнее сказать, приятели. Да, они развлекали его и льстили его самолюбию, заставляя чувствовать себя тем, с чьим мнением нужно и необходимо считаться, но ещё они очень утомляли. Их отношения можно назвать взаимовыгодными, нежели дружескими. В своих запросах они были такими же требовательными, как и он, и, вероятно, относились к нему так же. — Давай-ка я открою тебе маленький секрет: популярные ребята чертовски неуверенные. Их остается лишь пожалеть, потому что все, о чем они способны думать — как бы остаться на верхушке пищевой цепочки и продолжать быть объектом поклонения. Из-за этого они одержимы чужим мнением, в результате чего плюют на собственную индивидуальность, стремясь как можно правдоподобнее сыграть положенную роль. Это фальшивки, люди-однодневки. Так что радуйся, что не имеешь с ними ничего общего. Ты не должен быть никем, кроме себя. — Но как же ты? — Я? — Юнги хмыкнул, наслаждаясь румянцем смущения на очаровательных щечках своего собеседника. — Я ничем не лучше, потому что тоже завишу от мнения окружающих. Но разница в том, что я не боюсь говорить то, что думаю, и мне это за каким-то хреном сходит с рук. Это было правдой, как и то, что, начиная с понедельника и до самых выходных, его жизнь сосредоточена на поддержании выстроенного за долгие годы имиджа. Ведь Юнги не соврал, сказав, что популярные дети жадны до чужого внимания, он сам отчаянно нуждается в том, чтобы его любили. Почему? Да кто знает. Но он живет ради восхищения и умело выжимает его из других. Вот и Чимин поначалу тоже был его подпиткой, но потом полюса сместились, и теперь Юнги ловит себя на том, что порой останавливает взгляд на парнишке, откровенно любуясь им. Резко распахнув веки, он выпрямляется и вновь берет в руки блокнот, с твердым намерением заставить себя набросать хотя бы несколько строк, из принципа. Работа не идет, почему-то всё не так, и он остервенело вдавливает ручку в лист в попытке выплеснуть на бумагу свои мысли, всё больше и больше раздражаясь от собственного бессилия. Мечущийся из стороны в сторону взгляд внезапно привлекает пестрая бабочка, порхающая по воздуху с ленивой лёгкостью и неуловимой грацией. Ее полет напоминает танец, и каждый взмах крыльев приравнивается к хореографическому па. Снова подумав о Чимине, Юнги вспоминает, как тот удивительным образом трансформируется, стоит только поймать звуковую волну. Он не пропускает ни одной ноты, и кажется, словно по его венам струится не кровь, а музыка. Он живет ею, дышит, чувствует миллионами нервных окончаний. Чимин сам будто песня, проникновенный напев, который не может оставить равнодушным. Юнги втягивает носом воздух с разлитым в нем душистым ароматом маттиолы и чувствует, как слова, наконец, тихонько подкрадываются к нему, пока еще робко и неуверенно выползают из глубин естества, царапают горло и щекочут кончик языка. Они наполняют его, требуют выхода, и рука отправляется в путешествие по белому пространству листа, оставляя за собой длинный чернильный след. В себя он приходит, когда задний двор накрывают сумерки, а блокнот исписан на несколько страниц. С кряхтением он поднимается на ноги, разминая затекшие конечности, и направляется в дом. Той ночью Юнги мучают беспокойные сны. Он снова обнаруживает себя в комнате Чимина и заново переживает неловкий разговор. Его взгляд прочно прикован к пухлым губам, которые плавно движутся, то сливаясь в прямую линию, то забавно округляясь, то дразнящее приоткрываясь и обнажая ровный ряд белоснежных зубов. Чимин не говорит с ним, он поет. Каждое слово — мелодия, проникающая в самое сердце. Он повторяет их вновь и вновь, пока они не становятся песней, состоящей из одной строки: «Ты можешь меня поцеловать, если хочешь. Можешь поцеловать, если хочешь. Поцелуй, поцелуй меня, если хочешь…». Когда сон достигает своего апогея, Юнги поддается искушению и наклоняется вперёд, резко просыпаясь в тот момент, когда их губы соприкасаются.