Если хочешь, можешь меня поцеловать

После того неловкого разговора Чимин превращается не просто во влюбленного подростка, обуреваемого гормонами, а в безнадежно влюбленного подростка, раздираемого гормонами на части. Юнги, будто испытывая выдержку и нервы, переключается в режим повышенной корректности, где каждое слово и действие предварительно взвешивается и анализируется, и уже оттуда вычитается все то, что может ранить юношеское сердце или, наоборот, подарить ему необоснованную надежду. А оно, врезаясь в закрытые темы, поскальзываясь на отшлифованных фразах, размазываясь о виновато-сочувствующий взгляд, ноет и бьется в конвульсиях. Но труднее всего мириться с возникшим дефицитом физического контакта. Раньше Юнги мог запросто сгрести его в охапку и сжать в медвежьих объятиях, демонстрируя поразительную для такого хрупкого тельца силу. Его широкая ладонь частенько опускалась на макушку Чимина и игриво ерошила старательно возводимую укладку, зарываясь длинными пальцами в густую копну волос. Он позволял себе даже легкие, как крылья бабочки, поцелуи в затылок, когда Чимин засыпал на нем во время просмотра скучного фильма. А сейчас все это ушло. И кажется, безвозвратно. Чимину же до одури хочется хотя бы невесомого прикосновения, он ощущает дикую потребность почувствовать морозную прохладу жилистой руки, испещренной извилистыми венами. Но попросить об этом не хватает храбрости, а намеки Юнги, похоже, не распознает или делает вид, что не понимает, чего от него ждет Чимин, когда придвигается ближе и будто невзначай кладет ладонь на мягкую обивку дивана в опасной близости от его собственной, когда бросает исподлобья пытливые взгляды, когда, осмелев, начинает ластиться, точно котенок. С Джису же Юнги не сдерживает себя, ежедневная доза нежности возрастает в разы. И в этом нет ничего странного, они все-таки пара. Но он действует так, словно сам себе что-то пытается доказать или таким способом выторговать у себя же прощение за тот щекотливый случай. Чимин хорошо относится к своей сестре, однако он давно заметил, что ее чувства к хёну не такие глубокие и серьезные, как должны быть у по-настоящему влюбленных друг в друга людей. Он часто сравнивал свои ощущения с поведением Джису, когда Юнги появлялся в поле зрения, одаривал нежными прикосновениями, улыбался этой забавной ухмылкой чеширского кота… И каждый раз сравнение было не в ее пользу. Ему известно практически все о пристрастиях Юнги: что ему нравится, а что нет, в котором часу он обычно засыпает, а в котором встает, о чем мечтает и переживает. Джису постоянно советуется с ним по поводу подарка хёну или что заказать/приготовить на ужин. И Чимин всегда возмущается тем фактом, что встречается Юнги с ней, а большую вовлеченность в эти отношения испытывает он сам. Эта несправедливость и толкнула его на отчаянный поступок, приведший к тому, что Юнги теперь сторонится его, как вампир церковных святынь. Но Чимин не жалеет о своем пусть и не до конца обдуманном решении. В течение долгих дней он мысленно ищет на дне души обличающие отголоски совести, зачатки вины, стыд от озвученного предложения, но так и не находит даже малых крох вышеперечисленного. Очевидно, дистанционная опека и раздражающая изоляция со стороны Юнги склевала их остатки. Чимин раздосадовано морщится, отчего на переносице собираются складочки, а уголки губ грустно ползут вниз. С каждым разом ему все тяжелее и тяжелее дается роль послушного брата и веселого донсэна. Все больше и больше тянет грозным штормом ворваться в безмятежную гавань Юнги и Джису, приливной волной смыть эту мнимую идиллию, очистив место для себя. Вместо этого, напялив на лицо дежурную улыбку, он старательно выуживает из задворок сознания общие фразы-утешения про «подумать», «не спешить», «у всех бывает». Но вся его псевдонепоколебимость рушится при виде полуобнаженных, целующихся Юнги и Джису, которые сплелись конечностями на кровати в комнате сестры. Его хватает на то, чтобы не заплакать от обиды и тихо прикрыть за собой дверь. Хватает на то, чтобы на ватных ногах дойти до ванной. И уже там, намертво вцепившись пальцами в фаянсовые бока белоснежной раковины, он давится беззвучным криком, пытаясь унять бешеный тремор. В голове тугой спиралью закручивается истерика. Чимин чувствует себя пробитым шлангом, бурно фонтанирующим подавленными эмоциями, копившимися на протяжении долгого времени. Постепенно на передний план выступают раздирающее грудь разочарование и неподконтрольная злость, которая отравляет каждую клеточку тела, электрическим импульсом проносится по нервным окончаниям. В мыслях мелькают чудовищные в своей несправедливости слова, но Чимин слишком взвинчен, слишком подавлен, слишком сломлен и еще много других слишком, чтобы думать рационально. Наскоро умывшись, он апатично бредет в свою комнату, заглушая звуки извне в страхе услышать то, что вконец доломает и без того испещренную мелкими трещинами психику. Закрыв дверь на ключ, Чимин падает лицом на кровать и тихо плачет, кусая губы в кровь. Он чувствует себя преданным, хоть разумной частью понимает, что не имеет никаких оснований так думать. Но все внутри горит и плавится, растекается вязкой бесформенной массой, и тело время от времени пронзают короткие вспышки боли, напоминающей предсмертную агонию. Его первая любовь оборачивается ночным кошмаром.

***

— Это был ужасный фильм. Никогда больше не доверю тебе право выбора, — тяжело вздыхает Юнги, перемещая ноутбук на прикроватную тумбочку, и с наслаждением потягивается. — Да ладно тебе, — Джису обиженно дует губы и смотрит исподлобья, — было не так уж и плохо. Просто концовка подвела. — Ага, начало тоже выдалось не очень, да и середина не оправдала ожиданий. Резюмирую: самые худшие полтора часа моей жизни. Серьезно, кому вообще может подобное понравиться? Джису фыркает, не удосуживаясь как-то прокомментировать брошенную реплику, и порывается встать, но Юнги сгребает ее в охапку и валит на постель, нависая сверху. Ему нравится целовать шею девушки, чтобы заставить ее смущенно хихикать, провоцируя на попытки вырваться. Но более того он радуется тому, как на это реагирует его организм, тем самым стирая сомнения по поводу ориентации. Ведь Чимин… Нет, Юнги не будет думать о нем в такой момент. Мотнув головой, он буквально впечатывается губами в губы Джису, уверенно раздвигая их языком и вовлекая в поцелуй. После минутного удивления она отвечает, обвивая его шею руками и притягивая ближе, пока Юнги ловко расправляется с мелкими пуговицами на шелковой блузке. Избавившись от верхней одежды, они вновь тянутся друг к другу. В прикосновениях Юнги ощущается отчаяние, он сосредоточенно ласкает стройное тело, оглаживая ладонями плавные изгибы, аккуратно покусывает через ажурный лифчик сочную грудь. Это по-прежнему приятно. По-прежнему вызывает в нем отклик, но он не чувствует былого запала и удовлетворения от своих действий. Отчего-то просыпается вина, и он еще исступленнее набрасывается на Джису, подминая ее под себя, стараясь вытравить это ощущение. Ласки становятся все несдержаннее, поцелуи глубже, и Юнги почти забывает. Но все резко обрывается, когда, подняв голову, он ловит в отражении настенного зеркала бледное лицо. С лихорадочно бьющимся сердцем, он наблюдает, как просвет между дверью и рамой сокращается, после чего следует глухой щелчок — словно выстрел в темноте. Выражение боли и потрясение в остекленевших глазах мелькают перед мысленным взором, и Юнги злится. Злится на самого себя. На чертову дверь, которую поленился закрыть. На льнущую к нему Джису. Стиснув зубы, он отталкивается от матраса и резко садится, пытаясь успокоиться. Грудь будто стягивают металлические обручи, сжимающиеся при каждом вдохе. — Прости. — Я что-то сделала не так? Девушка выглядит озадаченной, и Юнги чувствует новый укол вины. — Нет, я просто… мне… дерьмо! — Всё в порядке. Серьёзно, я не обижаюсь. — Правда? - Правда. У нас всё хорошо. Иди сюда. Джису мягко улыбается, притягивая его ближе, и запускает левую руку в короткие волосы на затылке, принимаясь ласково их перебирать, а правой успокаивающе, почти по-матерински, поглаживает по спине. Он лихорадочно ищет тему, какую угодно, лишь бы это не имело отношения к Чимину, пугающему слову на букву «г» или сексу. Но в голову, как на зло, не приходит ничего путного. Чувство такое, будто его запихнули в маленькую металлическую коробку, захлопнули крышку, а ключ выбросили, навечно похоронив в холодных стенах из нержавеющей стали. Джису ошибается: у них все очень плохо. — Что было сегодня в школе? — со вздохом спрашивает Юнги, подкрашивая голос оттенком заинтересованности. — Ничего особенного, все как обычно. Хёна и Сюмин снова расстались. Он назвал ее шлюхой, а она вылила ему на голову банановое молоко во время обеденного перерыва. Естественно, тут же прибежал Сухо, и завязалась потасовка. Наконец… Ее «наконец» означает, что это лишь начало истории — дальше будет больше. Юнги с радостью позволяет Джису делать то, что она умеет лучше всего — болтать, а сам, прикрыв веки, постепенно отпускает напряжение, продолжая мрачно размышлять о щекотливой ситуации, невольным заложником которой он стал. За односторонним разговором пролетает около получаса. Внезапно проснувшаяся головная боль становится удобным поводом, на который он без малейшего зазрения совести ссылается, чтобы выпутаться из объятий Джису и, скомкано попрощавшись, слинять домой. Она провожает его до двери, но, когда Юнги готовится перешагнуть через порог, тихо говорит: — Ты думаешь, мы поступили правильно, начав встречаться? — Что? Почему ты спрашиваешь об этом? — Не знаю. Просто порой мне кажется… — Джису осекается, хмуря тонкие брови, но потом ее лицо разглаживается, и она снова лучезарно улыбается. — Неважно, это все глупости. Юнги стирает недоумение и в ответ несмело приподнимает кончики губ. Улыбка выходит натянутой и нервной, что не скрывается от острого взгляда Джису. Она долго смотрит на него, а затем оставляет невесомый поцелуй на бескровной щеке. — До завтра, оппа. Юнги ограничивается сдержанным кивком, поспешно ныряя в вечернюю прохладу. Он, наверное, еще не раз пожалеет об этом, об упущенной возможности развить разговор, высказав собственные опасения. Но мысли о Джису быстро отходят на задний план, вытесненные образом бледного лица Чимина. Он выглядел таким уязвимым и потерянным, таким ошеломленным, что Юнги ощущает яркую вспышку ненависти к себе, смешанную с бессилием перед окружающей действительностью. Если бы мир был другим, если бы его ничего не связывало с Джису, если бы не глупые страхи и порожденная ими неуверенность, он бы не убежал тогда, снедаемый ужасом, а нашел бы в себе решимость сорвать с пухлых губ первый поцелуй. Юнги хватает смелости, наконец, признаться себе, что он тоже этого хочет. Может быть, не до конца все понимает, и происходящее ему не очень-то нравится, но его тянет к Чимину. Он ловит себя на постыдном желании узнать, каковы на вкус чужие губы, как будут звучать чиминовы стоны, если очертить языком аккуратное ушко и прихватить зубами нежную кожу на тонкой шее. Сердце начинает биться быстрее от представленной картинки, и Юнги ускоряет шаг, ощущая удушливую волну от осознания, что Чимин позволит ему это. Точнее, позволил бы. После сегодняшнего происшествия у него большие сомнения, что озвученное предложение все еще в силе.