Если хочешь, можешь меня поцеловать

После того происшествия Чимин его избегает, мастерски растворяясь в бурном потоке циркулирующих по школьным коридорам учеников, обедая в библиотеке, уютно пристроившись между высокими стеллажами, а по возвращении домой запирается у себя в комнате либо отправляется на долгие прогулки, прихватив с собой учебники. Джису лишь хмурит брови, но с расспросами не лезет, за что он ей безмерно благодарен. Игра в прятки с Юнги так его увлекает, что боль постепенно притупляется. Чимин чувствует себя пациентом, перенесшим ампутацию конечности, который отчаянно пытается приспособиться к новым реалиям жизни. Юнги поначалу ищет встречи, сигнализирует взглядом о желании поговорить, но в скором времени смиряется, принимая решение Чимина прекратить общение. От этого должно было полегчать, но на деле становится еще тяжелее. Чимин не орошает слезами подушку в стремлении выплакать хотя бы часть горя, считая это признаком слабости, тогда как ему отчаянно хочется быть сильным. Он просто уходит в себя, ныряет в учебу, заполняя каждую свободную минуту, чтобы не осталось ни единой лазейки для неподобающих мыслей. Вытанцовывает боль, изгоняя ее из тела вместе с потом, маскирует улыбками, прикрывая смехом в ответ на глупые шутки Техёна. Игнорирует, забываясь беспокойным сном. Природа собственных чувств пугает, мозг ядовито нашептывает обвинения в неправильности, аморальности происходящего, а Чимин слишком устал, чтобы и дальше находить себе оправдания. Он начинает думать, что, возможно, это не лишено смысла: ему действительно нужно всеми силами вытравить из организма любовь к Юнги. Но сердце не внемлет голосу рассудка, ревниво оберегая то светлое и нежное, что теплится внутри, — у Чимина просто не хватает духа пытаться опорочить нечто столь прекрасное и чистое. Он будет учиться жить с этим, надеясь, что рано или поздно обретет успокоение. Когда визиты Юнги к ним домой сокращаются до двух-трех раз в неделю, вместо того, чтобы испытать облегчение, Чимин ощущает тревогу. Объяснения Джису, что ее парень занят подготовкой к выпускным экзаменам, звучат неубедительно. Во всяком случае, Чимин им не верит, но и допытываться не решает. Отношения с сестрой заметно меняются, трансформируясь во что-то неопределенное, смазанное, как поплывший акварельный рисунок. Они и раньше не были особо близки, а в свете случившегося Чимин и вовсе стыдится находиться в ее компании больше десяти минут, не опасаясь быть уличенным, но все равно старательно разыгрывает роль робкого младшего брата и примерного сына. С каждым днем маски становятся все убедительнее и искуснее, и он иронично размышляет, не пойти ли после выпуска в театральное училище. Это одновременно смешит и печалит. Еще один прожитый в тумане день, очередной спектакль для близких и, наконец, блаженная тишина спальни, где нет нужды притворяться. Вытрусив из портфеля учебники, Чимин быстро расправляется с домашним заданием и, умывшись, падает на кровать без задних ног, тут же забываясь беспокойным сном. Позже ночью его будят громкие раскаты грома и скрежет веток акации по стеклу, на которые накладывается слабое завывание, доносящееся с улицы. Рассеянно проморгавшись, Чимин выскальзывает из кровати и нетвердой походкой движется к окну. Легкая морось, начавшаяся во время ужина, превратилась в ливень. Открыв одну створку, он выглядывает наружу и напрягает слух. Мерный шум дождя прерывает надрывный, жалобный лай, который раздается совсем рядом. Чимин щурит глаза, вглядываясь в темноту, и выхватывает на подсвеченной уличным фонарем лужайке темно-коричневое мельтешащее пятно. Холли. Он хмурит брови, быстро инспектируя дом Минов. Свет горит лишь в одном окне на первом этаже, там, где находится кухня. Никаких движущихся силуэтов, темно и тихо. Чимин знает, что отец Юнги снова уехал в командировку и должен вернуться только на следующей неделе, но где сам парень, когда его обожаемая собака мокнет, заходясь истошным лаем? Не отдавая отчет своим действиям, он натягивает кроссовки и, осторожно пробравшись вниз, набрасывает поверх пижамы ярко-желтый дождевик. Отворив входную дверь, Чимин медлит, сетуя на буйство погоды, а потом стремительно бросается на противоположную сторону дороги, буквально взлетая на чужое крыльцо. Холли окидывает его страдальческим взором, продолжая скулить и водить правой лапой по усеянному мелкими царапинами дереву. Шерсть свалялась во влажные комья, отчетливее обрисовывая маленькое дрожащее тельце. — Прекрасно тебя понимаю, — стуча зубами, отзывается он. Пижамные шорты и майка — не лучший наряд для ранней весны. Нагнувшись, Чимин подхватывает собаку на руки и нежно гладит по голове, почесывая за курчавым ушком. Холли отзывается на ласку довольным урчанием и в благодарность облизывает ладонь. — Как ты тут очутилась? Почему хозяин тебя не впускает? Резкий порыв ветра раздувает полы дождевика, и он рефлекторно дергается, сжимаясь от холода. Навес не защищает от летящих по косой капель, дождевая вода стекает по ногам, заставляя кожу покрываться мурашками. — Хён! Юнги-хён! — выстукивая зубами дробь, кричит Чимин и еще крепче давит пальцем на белую кнопку дверного замка. После серии безуспешных попыток он начинает барабанить в дверь кулаком. Холли вторит в такт каждому удару, но их общие усилия идут насмарку: в доме по-прежнему темно и тихо. Совсем отчаявшись, Чимин наудачу поворачивает дверную ручку, и та, к его вящему удивлению, легко отворяется. На радостях Холли выгибается, выскальзывая из ослабленных объятий, и пулей залетает в приоткрытую дверь, возвещая о своем присутствии звонким цокотом когтей по полу. Чимин же осторожно переступает через порог и крадучись движется в сторону кухни, заглядывая по пути в каждую комнату. Юнги нигде не обнаруживается, даже на втором этаже, который Чимин успевает быстро осмотреть, оставив Холли внизу, жадно поедающей корм из розовой миски в цветочек. У Чимина понемногу начинают сдавать нервы. Он жалеет, что, выбегая из дома, не догадался захватить с собой телефон, хотя зачем бы тот ему понадобился, если план был предельно прост: разбудить Юнги, торжественно вручить забытую на улице собаку и откланяться восвояси. Вернувшись на кухню, он внимательно осматривается, подмечая все больше новых деталей: осколки разбитого стекла возле мойки, приоткрытая дверца холодильника, недоеденный рамен и несколько пустых банок из-под пива в мусорном ведре. А также россыпь капель, которые натекли с дождевика. Чертыхнувшись сквозь зубы, он стягивает его с себя и, достав из кладовки швабру, на скорую руку протирает пол, после чего берется за веник, собирая останки, по всей видимости, почившего стакана. Секунды вяло перетекают в минуты, Юнги все нет, но Чимин не торопится уходить, решая ждать до тех пор, пока тот не надумает вернуться — все равно он уже не уснет. Пройдя в гостиную, Чимин садится на диван, натягивая пушистый плед до самого подбородка, и переключается в режим томительного бдения. Он не знает, сколько именно проходит времени: полчаса, час или, может быть, больше, но вскоре слышится скрип открываемой двери и знакомый низкий голос, сыплющий сочные ругательства. Задремавшая под боком Холли подрывается с места и несется сломя голову в прихожую, не прекращая радостно тявкать. — Ах, ты ж мелкая зараза! Да я с ног сбился тебя искать! У меня чуть сердечный приступ из-за тебя не… — Привет. Чимин застывает в дверном проеме, смущенно глядя на ошарашенное лицо парня. Он сидит на корточках, уворачиваясь от пытающейся лизнуть его в щеку собаки. Та крутится волчком, не в состоянии справится с счастьем от встречи с обожаемым хозяином. — Минни? Что ты здесь делаешь? — Если вкратце, меня разбудил лай Холли, и я пошел к тебе, чтобы запустить ее в дом. Юнги щурит глаза, откидывая липнущие ко лбу влажные волосы, и выразительно смотрит на наряд Чимина. — Очаровательно. Как раз для ночных прогулок под дождем. — На себя посмотри, — от насквозь промокшей одежды на полу расползается лужа, и Чимин озабоченно хмурится. — Хоть бы зонтик захватил, так и заболеть можно. — Когда я обнаружил пропажу этой чертовки, то сразу же бросился на поиски. На все остальное мне было как-то плевать. — Ладно, это уже не важно. Сейчас тебе нужен горячий душ и чай с лимоном. Давай, топай наверх. Юнги поднимается на ноги, неловко поправляя прилипшую к телу рубашку. — Хорошо. Он уступает. Сразу и без единого возражения. Это первая на памяти Чимина быстрая победа. Обычно он упорствует до последнего, сдаваясь, лишь когда Чимин пускает в ход тяжелую артиллерию: откровенный шантаж и спекуляцию на природном обаянии и умении строить жалобные рожицы. — Ты уйдёшь? — голос тихий, вкрадчивый, пускающий волну мурашек по телу. — Пожалуйста, останься. Хотя бы ненадолго. Чимин медлит. Озвученная просьба абсолютно не вписывается в его оздоровительную программу. Юнги предлагает нарушить самое главное правило: больше никогда и ни при каких обстоятельствах не оставаться с ним наедине. Как показала практика, в этом случае Чимин способен натворить кучу глупостей, а с учётом накалившейся обстановки вероятность того, что они станут фатальными, резко возрастает. Надо выбрать наиболее мягкий вариант отказа и как-то красиво его преподнести, чтобы не вызвать лишних подозрений. — Ладно. Ответ срывается с языка раньше, чем он успевает запустить мыслительный процесс. Но сожалений по этому поводу нет, и Чимин злится на себя и свою слабость в отношении стоящего перед ним парня. Тряпка. Юнги улыбается, являя ту самую сводящую с ума широкую улыбку, которая обнажает десна, придавая его лицу вид довольного кота. Чимин теряется от количества радости, читающейся в проступивших в уголках губ складочек и блеске зубов. — Тогда я пошёл. Ты тоже переоденься, а то мало ли, простудишься. Возьми что-нибудь из моего.

***

Когда Юнги появляется во второй раз, Чимин деловито разгуливает по кухне в теплых спортивках, заканчивая приготовление оздоровительного чая. Обернувшись на тихое покашливание, он проходится взглядом по белому махровому халату, отмечая обутые в мягкие тапочки стройные ноги, после чего останавливается на лице, старательно давя расползающуюся на губах улыбку. — Что? Юнги подозрительно щурится, скрещивая руки на груди. — Ничего, — ответом служит иронично вздернутая бровь, — просто… Ты милый. — Это ты милый, а я… — он выдерживает паузу и подходит к столу, принюхиваясь, — я обыкновенный. Это корица? Пахнет вкусно. — Неправда! Ты удивительный! — та резкость, с которой Чимин ему возразил, пугает его самого, и он, смутившись, быстро продолжает, — да, я еще добавил имбирь и кардамон. Не думал, что у тебя такая обширная коллекция специй. — Это все мама. Она обожала пряности, — почесав нос, Юнги тянется к одной из чашек и делает осторожный глоток, блаженно прикрывая веки. — М-м, действительно вкусно… И да, если я на самом деле удивительный, тогда почему ты с такой легкостью вычеркнул меня из своей жизни? Он распахивает глаза, вглядываясь в побледневшее от волнения лицо напротив. Чимин нервно переступает с ноги на ногу, терзая зубами заметно припухшую нижнюю губу. — С легкостью? — голос дрожит, и ему едва удается проталкивать слова через вмиг пересохшее горло. — Да ты понятия не имеешь, что я чувс… Хотя знаешь, неважно. — Неважно? Ты сейчас серьезно, Чимин? Мне важно все, что связано с тобой. А вот ты, очевидно, решил вконец похерить нашу дружбу. — Как я уже сказал, это не имеет значения. Я не обязан перед тобой оправдываться. Игнорируя нацеленный на него злобный прищур, Чимин резко поворачивается и, кипя от возмущения, широким шагом направляется к входной двери. — Не так быстро, сопляк. Юнги перехватывает его где-то на середине, намертво вцепившись в запястье и дернув в сторону. Уже в следующее мгновение Чимин обнаруживает себя прижатым к стене с заведенными вверх руками. Сердце пропускает удар. Затем еще один. А после пульс начинает барабанить в висках так сильно, что в ушах закладывает, и весь окружающий мир будто накрывает огромным куполом, от которого любой звук отскакивает, словно теннисный мяч. В памяти, как назло, не остается ни одного разумного слова из тех, что могли бы осадить Юнги — просто тугой горячий ком, застрявший в горле и препятствующий нормальному дыханию. Во всяком случае, именно так оправдывает себя Чимин, когда жалобно вышептывает: — Что ты делаешь? Юнги не отвечает, и его молчание заставляет грудь вздыматься чаще, в попытке заглотнуть больше кислорода. — Хён, отпусти… Чимин напрягает руки и подается корпусом вперед, пробуя сдвинуться с места, но ничего не выходит. Парень держит его достаточно крепко, чтобы дать понять: вырваться не получится, но и не слишком грубо, чтобы причинить реальную боль и оставить на коже синяки. — Отпусти меня сейчас же! — Ты забавный. Как дикий котенок: чуть что — выпускаешь когти, пытаясь казаться сильным и грозным, а на деле — пушистый клубок милоты, — задумчиво тянет Юнги, склоняя голову на бок. — Скажи это снова. — Что сказать? Он сокращает расстояние до нескольких сантиметров — так, что еще немного, и они соприкоснутся носами. От этого Чимин полностью теряет ориентацию в пространстве, концентрируясь лишь на голосе, неожиданно нежном, шелестящем, как падающая с ветвей иссохшая листва, и лихорадочно горящих глазах, которые внимательно рассматривают его — пунцового, растрепанного и жадно хватающего ртом воздух — с каким-то странным выражением. — Те слова. Повтори их. — Нет. Чимину очень хочется верить, что в его тоне был хоть намек на решительность, но нацеленный на него взгляд свидетельствует об обратном. А потом он чувствует, как на мочке смыкаются острые зубы, и по телу электрическим разрядом пробегает сладкая дрожь. Юнги медленно выдыхает, пуская волну мурашек по коже, скользит горячим языком вдоль ушной раковины, дразнит. — Я хочу их услышать. Перемещается на шею, ощупывает ее обветренными губами, пробует на вкус, оставляя за собой восхитительный след желания. Чимин млеет от неторопливых ласк, жаркого шепота и робкого «пожалуйста», затерявшегося в оглушительно громком биении сердца. — Если хочешь, можешь меня поцеловать, хён, — выдыхает он, послушно обмякая в чужих объятиях. В этот раз Юнги уговаривать не приходится. Его поцелуй не похож на тот, что Чимин представлял в своих фантазиях — не такой напористый и жадный, выбивающий почву из-под ног, но все же до одури приятный. Юнги приближается неуверенно, с опаской, мягко прикусывая сначала нижнюю, потом верхнюю губу, изучает. А когда Чимин расслабляется окончательно, проскальзывает языком в рот, атакуя стремительно и жестко, буквально вырывая из груди стон. Волна удовольствия накрывает с головой, вымывая все мысли и оставляя после лишь звенящую пустоту. В животе тяжелеет с каждой секундой — похоже, поселившиеся там бабочки слетели с катушек и устроили революцию. Чимин дрожит и жмется ближе, отвечая со всем имеющимся в наличии пылом, пытается подстроиться под ритм парня, копирует его движения и почти скулит — ломано, с надрывом — когда слышит ответный стон наслаждения, готовый зайти так далеко, как ему захочется. — Безумие какое-то, — выдыхает Юнги, нехотя отстраняясь, но взгляд не отводит, смотрит прямо, затягивая в маслянистую черноту расширенных зрачков. — Точно, — Чимин облизывает губы, подмечая голодное пламя, вспыхнувшее в глазах напротив, и принимается растирать онемевшие руки. — Теперь ты жалеешь о том, что произошло? — Нет… Мне понравилось целовать тебя. — И мне тебя. — Только что теперь делать с этим знанием? Юнги проводит подушечками пальцев по чиминовой щеке — казалось бы, невинное прикосновение, но от него внутри все трепещет, и, дрожь стекает из живота вниз. — Ты же хён, разберешься. А мне уже давно пора быть дома. Чимин улыбается ему, впервые за долгое время совершенно искренне, с теплотой, после чего отворачивается — порывисто, словно это стоило больших усилий, и возобновляет путь к выходу, не встречая никаких препятствий. Лишь на пороге медлит, бросая на прощание проникновенный взгляд. — Хён, ты знаешь… — Я знаю, Минни. Юнги приподнимает кончики губ, возвращая улыбку, а потом еще несколько минут бездумно пялится в закрытую дверь, чувствуя приятное головокружение.