-1-
11 ноября 2018 г., 13:38
Иссиня-зеленый. Пурпурно-красный. Лилово-желтый. Самые разные и совершенно невообразимые сочетания цветов густыми слоями ложились на холст, создавая невероятной красоты палитру, один взгляд на которую заставлял невольно замереть и задуматься: а реально ли то, что я вижу? Мазок за мазком, взмах кисти и вот тонкий стебель вырастает из изумрудной глади, расцветая ярко-желтым бутоном с фиолетовыми потеками на мягких лепестках. Солнечный луч белоснежным росчерком отражается на них, рассеиваясь и освещая поляну. Художник отнимает руку, случайно пачкая светлый фартук краской, и, совершенно не стесняясь этого, с мягкой улыбкой смотрит на свою картину.
— Хен, это невероятно… Ты поразителен! Как у тебя получается рисовать такие шедевры, не видя их?
Ах, да. Художник медленно моргает и чуть склоняет голову к плечу. Он продолжает смотреть на холст перед собой, но не видит. Он не видит ни яркой палитры с безумным множеством пятен и горсточек красок, ни кисти с немного искусанным кончиком, ни своего испачканного фартука, ни даже того, что родилось из-под его собственной руки. Слепота, что стала для него верным спутником жизни, ограничивает его в созерцании прекрасного.
— Я просто рисую то, что вижу у себя в голове, Чонгук-и, — с улыбкой отвечает Сокджин и уверенным движением кладет кисть в коробочку, предварительно тщательно вымыв ее в стаканчике с водой.
Поднявшись с небольшого табурета, он стягивает фартук, вешая его на крючок, специально закрепленный на мольберте, закрывает коробку с акварелью, пробежав по миниатюрным кюветам пальцами, и чуть хмурится, цокая.
— Опять закончились умбра и газовая сажа. Так быстро… — растерянно и с каким-то сожалением бормочет художник, направляясь к шкафу, где за стеклянными дверцами лежат все его художественные материалы.
Десять шагов влево, пять вперед, и он подставляет руки под кран, смывая разводы краски. За спиной слышится тихая поступь, и его локтя касается чужая ладонь. Выключив воду и нашарив полотенце, Сокджин разворачивается и впивается белесыми глазами в стоящего напротив Чонгука. Тот мнется пару секунд, а после стирает с щеки художника алую каплю, смущенно улыбаясь на такую же улыбку старшего.
— Хен, я бы с радостью сходил с тобой, но мне пора бежать на занятия, — лепечет он и отводит взгляд. — Прости?
— Хэй, Чонгук-и, — зовет его Сокджин, почувствовав перемену в настроении младшего, — не думай даже извиняться. Я и сам прекрасно дойду до лавки. Знаю дорогу как самого себя. Я все-таки не совсем беспомощный, — и улыбается так ярко, что у Чонгука в душе отпускает, и он лишь крепче сжимает чужой локоть.
— Только позвони мне, как вернешься домой.
— Конечно, малыш, — отвечает Сокджин и треплет парня по волосам. — Ну, беги в универ. Старый хен справится сам.
***
Проводив Чонгука, Сокджин не стал закрывать дверь, ведь сам собирался выйти следом. Вернувшись в гостиную, он уверенно направился в сторону дивана, схватил с подлокотника телефон и очки с тонированными стеклами, чтобы скрыть свои белесые глаза. И хотя он привык к постоянному вниманию к своей персоне из-за слепоты, было немного неуютно и даже неприятно, когда на него засматривались. Ведь редко это внимание было положительным. «Взгляните! Его глаза!» «Мама, а что с оппой?» «Кошмар какой… Бедный парень!» «Лучше бы дома сидел, а не шарохался по улице, людей распугивает только…» За свои двадцать три года Сокджин успел услышать столько по истине отвратительных вещей. Да, он слеп с рождения. Да, лишен некоторых возможностей, коими обладают нормальные люди. Но он тоже человек. У него тоже есть чувства. И подобные слова больно ранят, хоть на губах всегда улыбка. Улыбка, за которой скрыта обида в первую очередь на самого себя и свою беспомощность. Жалкий — говорили многие. Беспомощный — кричали другие. Особенный — сказал однажды Чонгук, и Сокджин поверил. Поверил и теперь смело выходит на улицу, не стесняясь себя настоящего. «Вот он я, смотрите!» — хочется закричать, стянуть эти треклятые очки и откинуть трость в сторону, чтобы все видели — видели, что он такой же человек. Что он тоже заслуживает уважение и нормальную жизнь. Но все же вновь слепые глаза скрываются за темным стеклом, а трость оказывается сжатой чуть дрожащей рукой. Отчего-то в душе неспокойно, а Сокджин привык доверять своему шестому чувству, ведь будучи лишенным одного из них, все другие в разы обостряются. Но в этот раз он уверенно покинул свою квартиру и, закрыв ее, направился на улицу. Осторожно ступая по влажному после легкого дождика асфальту, Сокджин тростью легонько постукивал перед собой, чтобы наверняка избавить себя от идиотского падения. Пятнадцать минут спокойного шага, и до ушей доносится гул проезжей части. Но что-то в нем не так, и художник хмурится озадаченно, продолжая идти вперед. Когда до дороги оказывается каких-то двадцать метров, его резко хватают за плечо и дергают назад, отчего он спотыкается и едва не падает, но крепкие руки надежно удерживают его в вертикальном положении. — Эй, парень, туда нельзя, слепой что ли? — Эм, вообще-то да, слепой, — сконфуженно бормочет Сокджин и показательно тростью стучит по ноге. Над ухом слышится тихое ругательство, а после незнакомец рассыпается в извинениях. — Все в порядке, не стоит извиняться, — слегка улыбнувшись, отвечает художник. — А почему нельзя перейти дорогу в этом месте? — Ох, так ремонт дороги. Асфальт перекладываем, — отвечают ему, и Сокджин озадаченно хмурится. — А… Мне нужно попасть в художественную лавку на той стороне… — Ты можешь вернуться назад и завернуть во двор. Это будет слева. Там через арку срежешь и окажешься прямиком около лавки, — мужчина тут же приходит на помощь, но вовремя спохватывается и ругается под нос. — Черт, прости. Я бы тебя отвел, но у меня работа… — Ничего, я понимаю, — с улыбкой произносит Сокджин и поправляет очки. — Я справлюсь. Вы только разверните меня в нужную сторону и примерно прикиньте расстояние. Получив нужную информацию и кое-какие дополнительные опознавательные знаки, художник прощается с рабочим и медленно, на деревянных ногах направляется в указанном ему направлении. И чем ближе он подходит к нужному повороту, тем тяжелее становится на душе.
