Слепое искусство

      — Эту я набил, когда мне было двадцать… Хм, кажется, я тогда изрядно выпил и пошел на поводу у своих желаний, — смеется Намджун, лежа на диване и закинув одну руку за голову, а второй обнимая лежащего у него на груди Сокджина.       Художник слушает молча, не перебивает, наслаждается чуть хрипловатым после столь долгих поцелуев голосом и скользит подушечками пальцев по птице, что распахнула крылья на животе Намджуна. Он почти уверен, что полностью повторяет все изгибы тату, ведь Ким успел в подробностях описать его и направить его руку, позволяя лучше прочувствовать и запомнить. И Сокджин сначала стеснялся жутко, однако нежные поцелуи и тихий шепот мигом успокоили его и расслабили. Конечно, все происходило слишком быстро и, возможно, он поступает довольно опрометчиво, вот так сходу доверяя случайному парню, но сердцу сложно что-то навязать, если оно уже успело сделать свой выбор.       Прикрыв глаза, что уже слипались от усталости, Сокджин подавляет зевание и трется щекой об обнаженную грудь Намджуна, улыбаясь уголками губ из-за непривычных, но точно приятных ощущений близости чужого тела.       — Устал? — негромко спрашивает Намджун, убирая упавшие прядки со лба художника и ласково улыбаясь, хотя этого никто не увидит.       Но, кажется, Сокджин чувствует улыбку в его голосе, поэтому поворачивает голову, приподнимается на локте и «всматривается» в его лицо, позволяя любоваться и собой в свете блеклой Луны и фонаря за окном. Кивнув, он мягко касается чужого подбородка губами и садится, одергивая свой свитер.       — Да… Может, будем спать?       Намджун кивает, а после тянется за еще одним поцелуем, на что Сокджин смеется и отпихивает его от себя, вскакивая на ноги.       — Я могу поспать с тобой? — спрашивает Намджун, вставая следом и направляясь за парнем в спальню.       Там Сокджин тут же принимается расстилать, на удивление, большую двуспальную кровать. Да так ловко, что ему остается только наблюдать и восхищаться возможностями парня.       — Я, конечно, мог оставить тебя на диване. Но мне тебя жалко, потом еще придется лечить твое больное тело, — фыркает Сокджин и, подойдя к шкафу, вытаскивает спальные вещи и полотенце, передавая Намджуну. — Ванная около кухни. Иди, прими душ, и будем спать. Если поторопишься, то, может, сможешь урвать еще один поцелуй.       Намджун тут же срывается с места, а вдогонку ему летит звонкий смех художника. И ведь он действительно поторопился, а Сокджин сдержал свое обещание, подарив на ночь поцелуй, да не один. И уснули они оба с приятным чувством на сердце, улыбками на припухших губах и в крепких, теплых объятиях друг друга.       И эту ночь каждый из них спал так спокойно, как никогда прежде.

***

      Время — быстротечно. Иногда, желая удержать его, ты попросту заставляешь его бежать еще быстрее, дабы восстановить пошатнувшийся баланс.       Для Сокджина время всегда тянулось неимоверно медленно. И не понятно, дело ли только в его слепоте и, соответственно, в отсутствии возможности скрашивать свои дни чтением, фильмами или общением с друзьями, или же в принципе все было слишком скучным и будто мертвым. Хоть Чонгук и старался быть рядом как можно чаще, не прогоняя, но рассеивая его одиночество, однако этого было все же маловато.       И вот, встретив Намджуна, Сокджин, кажется, обрел то, что так долго искал и желал: он нашел свою причину жить и быть счастливым. Немного нескладный и неуклюжий, порой слишком серьезный или совершенно безумный, милый до трепещущего сердца, но такой желанный, что в животе все сводит сладкой судорогой. Он — сплошное противоречие в его неизменном виде. Он — главная составляющая его жизни.       Появившись слишком внезапно, Намджун смог завладеть им всем: проник под кожу, пустился вместе с кровью по венам в самое сердце. Стал скрашивать каждый день своим присутствием. Стал для слепого художника глазами, надежной опорой. Помог ему почувствовать себя прекрасным и желанным. Сокджин рядом с ним расцвел подобно орхидее, чей период застоя слишком затянулся. Он принимал его чувства и охотно дарил их в ответ с не меньшей отдачей. Называл конфеткой, цветком и всякими идиотскими прозвищами, из-за которых художник бесился, но внутри умирал тысячи раз, воскресая вновь в таких ставших родными объятиях.       Намджун был терпелив. Он не настаивал ни на чем большем, пока Сокджин не был бы уверен в том, что между ними происходит. А сам художник ужасно смущался, ведь какого черта, Ким?! Почему ты бездействуешь, когда его всего раздирает изнутри от желания стать еще ближе? Но все же смущение — штука странная и даже страшная, в какой-то мере. Сокджина почти трясло, когда дело доходило до прелюдий, которые никогда не переходили в нечто за гранью. Он серьезно не понимал, как Намджун все еще находит в себе силы остановиться, тогда как он сам едва не плакал от смешанных чувств.       Но, хвала Богам, все же нашелся человек, что вправил мозги.       Чонгук, узнавший о Намджуне и сначала пришедший в слепую ярость, после понял, что Киму можно верить и доверять, и принял его, как давнего друга. Он, конечно, жутко переживал за своего хена, что стал ему ближе родных и заменил брата, но был безумно счастлив, что ему удалось найти действительно хорошего человека. Человека, которому было плевать на его порок. Человека, что полюбил его просто за то, что он — это он.       И прознав, что Сокджин боится близости, Чонгук растерялся, не без ехидства напомнив, что он, вообще-то, младше и он должен спрашивать о таком. Художник тогда жутко вспылил и почти выплеснул на него свой чай, но быстро успокоился, стоило оказаться в теплых объятиях друга и услышать такие родные «все будет хорошо, хен» слова. И убедившись, что младший совсем не против и не осуждает, более того, считает, что уже давно пора сдвинуть их отношения с мертвой точки, художник решился.

***

      Рождество — чудесная пора, когда все твои грезы сбываются, а счастье грозится затопить собой всего тебя. День был действительно чудесен в своей красоте: Сеул наконец-то был покрыт толстым слоем ослепительно белого снега, в воздухе кружили снежинки, а легкий морозец щипал щеки. Проведя накануне почти весь день за походами по магазинам с Чоном и готовкой, Сокджин сейчас сидел в украшенной гостиной в своем огромном свитере с медвежонком, что подарил ему Намджун на месячную годовщину их отношений, и нервно теребил в руках пакетик с подарком для младшего.       И вот в прихожей раздается звук открываемой двери, ощущается легкая прохлада, принесенная с улицы, а после чувствуется запах намджунова одеколона. Минуты — и вот он уже сам заходит в гостиную, как всегда широко улыбается и в два шага оказывается около тут же подскочившего Сокджина. Он тянет его в крепкие объятия, касаясь теплых, чуть влажных от слюны губ своими слегка обветренными нежным поцелуем и трется носом о бархатистую щеку художника.       — Привет, Сок-и, — шепчет он, любуясь чуть поалевшими щеками парня и его скромной, но безумно согревающей улыбкой.       Сокджин обвивает сильную шею руками, пальцами в волосы на затылке зарываясь, а после вновь мягко целует в уголок губ, прижимаясь к груди и прикрывая глаза.       — Привет… Я скучал.       — Да, я тоже… Чертова работа, — ворчит Намджун, на что Сокджин смеется и, ойкнув тихо, быстро возвращается к дивану, нашаривает шуршащую упаковку и протягивает коробочку удивленному парню.       — Это тебе! С Рождеством! — выпаливает Сокджин и улыбается так ярко, что Намджуну хочется зажмуриться, но он только касается чужой щеки костяшками в знак нежности и разворачивает подарок, после застывая на месте.       — Э-это? Черт, Сок-и…       — Не за что, любимый, — шепчет зачарованно Сокджин, кожей чувствуя любящий взгляд, и подходит ближе, забирая из коробочки красивый кулон с гравировкой. — Я знаю, что мы совсем немного вместе, но… Я хотел, чтобы у нас было что-то, что связывало бы нас.       — Сок-и, нас связывает уже многое, — мягко произносит Намджун и помогает старшему закрепить кулоны на их шеях. — Но спасибо. Мне правда очень нравится, — коснувшись губами его лба, он вкладывает в теплую ладонь небольшую коробочку. — А это тебе, — и тут же цепляет на запястье художника тонкий браслет из белого золота, что так идеально подходит светлой коже. — Я люблю тебя.       — А я люблю тебя…       Со слезами в уголках глаза шепчет Сокджин, скользя подушечками пальцев по украшению и ощущая распирающую нежность. Подняв на парня сияющий взгляд, что сейчас действительно горит ярче многих, что принадлежат зрячим глазам, он берет Намджуна за руки и тянет в сторону кухни, где они вместе проводят весь вечер, ужиная и разговаривая обо всем.       А после, когда часы пробьют полночь и новый день займется где-то за горизонтом, они сольются в одно целое. И не будет в этом животной похоти или простого желания удовлетворения, как боялся Сокджин и переживал изначально Чонгук. Намджун исключительно нежен, чуток и осторожен. Он тела стройного касается едва ли не кончиками пальцев, оглаживает тонкую талию и выступающие ребра, губами очерчивает позвонки и прокладывает влажную дорожку по всему телу, кожу матовую расчерчивая алыми росчерками, подобно холсту, что художник краской оживляет. А Сокджин плавится, отдает всего себя и старается дышать. Ему слишком хорошо. Он боится, что это лишь сон и Намджун вот-вот растворится с рассветом. Но тот рядом. Близко. Максимально и без возможности отстраниться. Он в нем — под кожей, в самом сердце. Делит один воздух на двоих, с губ припухших и цвета майской розы стоны сладостные срывает и тихие «люблю», что цветами на сердце распускаются.       Намджун любит так сильно, что даже больно. Сокджин для него — причина для счастья и самое лучшее, что только может быть. Ему не важно отсутствие зрения — для него Сокджин прекраснее всех. Подобен цветку, ангелу, что спустился к нему, вознаграждая за все сложности и тернистый путь жизни.       И пальцы тонкие, что по груди его скользят, тату размашистые очерчивая, он сжимает крепко, со своими переплетает и к губам ладошку подносит, касаясь нежным поцелуем. И шепчет тихое, но такое значимое «до Луны и обратно».       И в ответ слышит не менее важное:       «Спасибо, что подарил мне мир»

«Спасибо, что стал им для меня»

      А дальше лишь дорога к звездам…