Школьные воспоминания

Когда Куникида садится за проверку тетрадей и контрольных своего старшего класса, один лист он всегда оставляет напоследок и возвращается к нему в самом конце. Найти его несложно: проверочная работа Дадзая Осаму сразу выбивается из числа остальных листочков своим внешним видом, как и ее обладатель выбивается из общей массы учеников: высокий, нескладный подросток с перебинтованными конечностями и шеей. Его работа неряшливая, а почерк практически невозможно прочесть — самый неаккуратный почерк из всех, которые доводилось видеть Куникиде. Почерк настоящего гения: острые углы свидетельствовали о том, что слабое человеческое тело просто не успевало выкладывать мысли на бумагу (на всеобщее обозрение), и поэтому решения Дадзая часто обрывочны и непонятны, совершенно порой нелогичны с математической точки зрения. Но всегда верны. Когда на уроках он откровенно скучает, Доппо неизменно окрикивает наглого ученика и заставлять обращать на себя внимание, чтобы хоть немного послушал объяснение, хотя он единственный из учителей, кто еще продолжает это делать: остальным давно уже нет никакого дела до чудака. Пару раз он даже пытается поступить немного нечестно — вызывает Осаму к доске неожиданно, выдергивая его из омута печальных мыслей и отвлекая от созерцания колышущейся от ветра листвы за окном. Он выходит к доске и решает настолько непоследовательно, но все равно верно, что у Куникиды скрипят зубы от досады: да, он мог бы снижать оценки за то, что чудак решает не так, как их учат, но… он никогда не допускает ошибок в решении. Ни разу не удается подловить Дадзая ни на списывании, ни на подглядывании в учебник, и Доппо уверен: даже если его посадить в отдельную комнату и поставить вокруг охрану с камерами, ничего не обнаружится. Он все с тем же скучающим видом решит задания в разы раньше установленного срока и сдаст на проверку с обычными словами «я могу идти?». Когда на переменах Осаму остается на своем месте и порой не поднимается с него, чтобы хотя бы выйти проветриться, Куникида уже не удивляется: он сам был таким же в свои школьные годы, одиночкой без друзей. Таких, как Дадзай, очень не любят в подростковых коллективах, и ему скучно с глупыми одноклассниками, ему не смешно с их шуток и подколок. Они же в отместку не любят его, но не задирают, потому что Осаму не реагирует: все равно, что пытаться вывести из себя камень. Интерес быстро теряется, его вновь оставляют в покое, только шепчутся за спиной и избегают за обедом. Если подумать, Куникида никогда не видел его в столовой во время обеда, даже когда неосознанно пытался найти взглядом лохматую макушку с каштановыми кудряшками в толпе учеников. Когда порой их взгляды сталкиваются во время урока, у Доппо по телу бегут мурашки, и он старается отвернуться. У Осаму грустные глубокие глаза, напоминающие Доппо пустоту горлышка кувшина: кажется таким узким, но на самом деле в глубине этих глаз таится нечто сокровенное, что гораздо более интересно, чем внешний вид самого кувшина. Иногда он улыбается, но это совершенно невеселая улыбка человека, приговоренного к смерти давным-давно и просто ждущего, когда же это наконец случится. Улыбается Осаму невпопад шуткам в классе, чаще — когда смотрит на Куникиду. Класс практически изгнал его за последнюю парту из-за слишком высокого роста, и там, в своем маленьком царстве одинокого короля, он занимается черт знает чем, но не учится в обычном понимании этого слова. Куникида вообще не уверен, что этот чудак хоть что-то почерпнул из школьных занятий, но все же замечает, что математическая логика нравится ему больше тригонометрии или интегралов. Это единственные уроки, на которых Доппо видит блеск в его глазах, внимание Дадзая переключается наконец на доску, и, хотя он ничего не записывает (наверняка тетради носит только для вида, Доппо готов поспорить на тысячу йен, что они девственно чисты внутри), но хорошо заметно, как ему интересно слушать объяснения. Может, он действительно лучше запоминает визуально и аудиально, однако по итогу все равно практически все задания решает только одному ему известным способом, ставя Куникиду в тупик и заставляя его сидеть над работой Осаму до посинения и поздней ночи, проверяя его теории и сверяя решения со своими. Когда Доппо уже далеко за полночь вновь корпит над работой этой «особенной снежинки», пытаясь вычитать в его каракулях адекватное решение (причем пишет Осаму без ошибок, черт возьми, но совершенно неаккуратно!), он обнаруживает в конце листа с работой нечто интересное. Неровная и ползущая вниз под углом надпись невинно вопрошает, пойдет ли Куникида-сенсей на свидание в эту пятницу после школы, а внизу Дадзай даже старательно начертил два квадрата (без помощи линейки, конечно, вряд ли она вообще у него имеется): красный квадрат с «да, конечно» и синий с «да, только синего цвета». Куникида смеется добродушно — чувства юмора этому умнику было не занимать, судя по всему. Он рисует свой квадрат черной ручкой, совершенно идеальный в отличие от неаккуратных дадзаевых, ставит там крестик и приписывает «отношения в школе запрещены, но разрешаю повторить вопрос после выпуска с идеальным сертификатом». Так забавно смотреть на собственные ровные иероглифы под кривыми, прыгающими под воздействием мыслей Осаму, но в них была… душа. Искренние чувства к преподавателю. Желание социализироваться и попытаться найти и свое счастье тоже. Когда на следующий день класс получает листы с контрольными обратно на руки, чтобы посмотреть на ошибки, Доппо специально отдает лист Осаму последним и заодно становится свидетелем редкого явления — нервничающего Дадзая, который никак не может дождаться ответа на свой вопрос. Сегодня он не заглядывает в глаза учителя и ведет себя очень тихо, но, получив свою работу, жадно вцепляется в нее подрагивающими пальцами, и Доппо, вернувшись на свое учительское место и давая классу возможность изучить свои ошибки, не сводит взгляда, наблюдая, как Дадзай медленно разворачивает лист и жадно рассматривает ответ. А потом поднимает голову и неверяще смотрит на Куникиду, неуверенно улыбается ему с яркой надеждой в горящем взгляде. Это был первый раз, когда Доппо увидел его искреннюю теплую улыбку. — Куникида-сенсей! Подняв голову от учебного плана, Доппо любопытно смотрит на оставшегося после занятия Осаму, который подождал, пока все учащиеся покинут класс, и только потом подошел к учителю. — Да, Дадзай-кун, я тебя слушаю. — Вы все еще отказываете мне в свидании? Его прямота и удивительно спокойный голос немного ошарашивают Куникиду, который хоть и не забыл о предложении ученика, но решил, что тот либо отказался от своей затеи, либо начал усердно работать ради идеального сертификата о выпуске. — Отказываю, и ты знаешь, почему. — А если бы не школьные правила? Если бы я не был вашим учеником? — лицо Осаму спокойно, а темные глаза пытливо смотрят прямо в лицо учителя, и Доппо вдруг понимает, что у него горят уши, а следом за ними и щеки. Дадзай тут же обезоруживающе улыбается, словно просит прощения за свое резкое поведение, и кладет на учительский стол коробочку с конфетами. — Ах да, сегодня же день святого Валентина… — бормочет Доппо и машинально берет коробочку в руки, рассматривая. — Это шоколад, да? Ты сам его делал? Немного смутившись, Осаму кивает в ответ и чешет шею, нарочито заинтересованно смотря на пустую доску: — Да, я очень старался, хотя готовлю из рук вон плохо. Если вам не понравится, можете смело выбрасывать, Куникида-сенсей, — взяв свою потрепанную сумку в руки, Дадзай улыбается на прощание как-то болезненно и грустно, а затем поспешно покидает класс, чтобы больше не смотреть в глаза Куникиды и не видеть, как он все-таки пробует самодельный шоколад. Может, и вовсе отправит в мусорное ведро, даже не разворачивая — зачем ему глупые подарки влюбленного ученика? Но Доппо подвигает коробочку ближе к себе и аккуратно открывает. Внутри на сшитой своими руками подушечке (немного кривой, с торчащими нитками) лежит россыпь шоколадных сердечек, криво и неумело присыпанных цветными шариками. Да, выглядело неаккуратно и действительно так, словно Дадзай впервые в жизни взялся за готовку, но… Отправив одну из шоколадок в рот, Куникида мягко улыбается. Сладость все же была вкусной, но не за счет того, что сделана из шоколада (даже тут Осаму умудрился добавить слишком много масла и молока), а потому, что от этого незначительного подарка веяло искренней симпатией. Коробочка в тот день не просто не отправляется в мусорку — Доппо даже забирает ее домой и ставит, уже пустую, на видное место, оставив внутри сшитую подушечку, чтобы напоминала о чувствах Осаму. Зачем — он и сам не знает, но хочет сохранить этот подарок от всего сердца. Когда Куникида сталкивается со своим учеником на мосту поздно вечером, он никак не думает о том, что придется ловить Дадзая за шиворот в последний момент. Не думает он и о том, что все равно не может удержать летящее в ледяную воду тело одной лишь рукой, и потому прыгает следом, потому что видит, пускай лишь мельком, насколько, черт возьми, обдолбанный чем-то Осаму, решившийся на очередную попытку. Когда Куникида, рискуя собственной жизнью, все же вытаскивает тяжелое и не двигающееся тело из воды на берег, он действительно боится, что не сможет спасти этого странного мальчишку. Дадзай лежит пластом, мертвенно бледный и с закатившимися глазами, и Доппо отбрасывает все последовательные и логичные предложения своего рационального мозга и прямо в процессе пытается вспомнить, как же все-таки делается искусственное дыхание. Память не подводит, и спустя несколько секунд Осаму резко и глубоко вдыхает, а потом хрипло кашляет и поворачивается на бок, стискивая грудь рукой. Его рвет остатками таблеток, грязной водой, наверняка полной различных инфекций, наверное, и обедом тоже, но Доппо все равно — он благодарно и неверяще изучает на свои руки, которые действовали сами по себе, без воли хозяина. Когда Куникида смотрит, как тяжело вздымается грудь едва не отдавшего богу душу Дадзая, он не выдерживает и крепко прижимает юношу к себе, гладит по мокрым волосам и шепчет, что не бросит, что обязательно дождется, если Осаму пообещает больше так не делать. Одежда все равно насквозь мокрая, и слезы Дадзая легко впитываются в ткань всегда безупречно выглаженного светлого жилета. Сквозь его всхлипывания Доппо чудятся слова раскаяния и сожаления, но он позволяет несчастному прийти в себя и крепко его обнимает до тех пор, пока Дадзай не отстраняется и не просит проводить его домой сегодня вечером. И Куникида соглашается, хотя знает, что лучше бы ему отвезти настрадавшегося в больницу. Он сопровождает дрожащего, вымокшего до нитки Дадзая до старой многоэтажки, вместе с ним заходит внутрь и даже поднимается по лестнице, потому что Осаму слишком уж нетвердо стоит на ногах, когда подрагивающими пальцами попадает в дверной замок ключом только раза с четвертого. Он все же приглашает учителя к себе, и Доппо, войдя, чувствует острый запах печали и лекарств, рассматривает небогатое, почти спартанское окружение, а потом наблюдает, как Дадзай неловко ставит чайник и в итоге еще и проливает немного кипятка на руку. С этим неуклюжим юношей все не слава богу. — Будь осторожнее, — говорит Куникида, ласково смазывая кремом обожженную руку при тусклом свете единственной потолочной лампы в гостиной. Когда его робко целуют, Доппо почти не сопротивляется и не думает о том, что совсем недавно эти сухие дрожащие губы глотали грязную речную воду, а потом исторгали наружу содержимое желудка. Он медленно отвечает на неумелый поцелуй и аккуратно гладит горячие щеки Осаму пальцами, прикрывает глаза и еще раз обещает, что дождется, но уже самому себе и мысленно. В эту ночь между ними не происходит ничего, выходящего за рамки, четко обозначенные Куникидой ранее, но на самом деле происходит гораздо больше, чем можно себе представить. Теперь Доппо заинтересован в этих ласковых губах и прикосновениях ледяных рук к своей коже, но все еще не позволяет себе ничего, что могло бы подстегнуть Осаму стать более активным и напористым. Однако этого поцелуя, этого спасения от смерти было достаточно. Когда Куникида стоит у школьных ворот в день выпуска и задумчиво смотрит вверх, на слепящее глаза через очки солнце, он не сразу слышит топот ног по пыльной школьной дорожке, но поворачивается очень вовремя для того, чтобы поймать Дадзая в свои объятия. В руке он сжимает свернутый сертификат, но обнимает Куникиду так крепко, что тому едва ли удается вдохнуть нормально до того, как Осаму отстраняется сам. Из его глаз катятся крупные слезы, но на лице — широкая, яркая улыбка, и теперь уже, когда официальная часть выпуска позади, Куникида ласковым движением стирает пальцем эти слезы, размазывая по впалым щекам. — Что такое? Не реви, Дадзай-кун, — шепчет Доппо малость укоризненно, но ему смущенно показывают развернутый сертификат, в котором неожиданно оказывается еще и грамота. — Лучшие результаты по школе, — голос Дадзая дрожит от волнения, когда он смотрит на удивленно вытянувшееся лицо Куникиды, бегло читающего надпись на грамоте, — … кроме физкультуры. Простите, Куникида-сенсей, мой сертификат не вышел сертификатом идеального ученика, достойного вас. — Какой же ты глупый, — Доппо смеется и снова прижимает своего неидеального ученика к себе. — Дело-то не в оценках было. Но я определенно горжусь тобой. — Вы… теперь вы ответите на мое предложение? — Осаму тихо шепчет в чужое плечо — он почти догнал своего учителя по росту, но сейчас смущенно утыкается в него носом. — Ведь я закончил школу с… почти идеальными оценками. Я так старался, Куникида-сенсей! Когда Осаму вдруг достает из кармана скомканный, переживший виды листочек с той проверочной работой, Куникида не может перестать смущенно улыбаться. Ему не надо было говорить ничего: он достает ручку из нагрудного кармана сам, и, как только Дадзай протягивает листок вновь, зачеркивает то, что написал несколько месяцев назад своим до зубовного скрежета идеально ровным почерком. Теперь ручка отмечает сначала один кривенький красный квадрат, потом второй синий, а после вместе со скомканным листком и вовсе падает вниз, на пыльную дорожку, потому что в этих условностях уже нет нужды, когда вы смущенно, все еще неумело, но чувственно целуетесь, стоя под медленно облетающей вишней.