Освобожденный

Прозрачным ранним утром, когда солнце только поднималось из-за горизонта, сжигая дымку над водоемами, высушивая росу на листьях, двое всадников неспешно двигались по тропинке между цветущих апельсиновых деревьев. Позади остались раскинувшиеся на много миль плантации сахарного тростника, на которые всего, может быть, час спустя солнце безжалостно обрушит свою палящую мощь. Здесь же, в тени апельсиновых деревьев, сохранится прохлада, и зная об этом, один из всадников не спешил, чтобы в полной мере насладиться встречей с родными местами спустя годы разлуки. Спутник же его был здесь впервые, но, полностью доверяя своему другу, тоже не стремился укрыться от грядущего зноя. Оба они были молоды, находясь в том возрасте, когда беззаботное юношество уже осталось позади, но и зрелость еще не пришла, и мир кажется открытым для завоеваний, время бесконечным, а жизнь — восхитительной и созданной исключительно лишь для счастья. И для многих так оно и остается, особенно для тех, кто состоятелен и хорош собой, а наши герои такими и были. Оба носили военную форму и оружие, и одинаковые прически, указывающие на их принадлежность к войскам, а скорее — к офицерским чинам. Один из них, высокий ростом, звался Жан-Жак Леруа; он-то и был выходцем из этих земель и их будущим владельцем. Предки семьи Леруа, как можно догадаться по имени, были выходцами из Франции, но здесь, в южной части Соединенных Штатов Америки, они давно уже стали американцами, гордыми южанами, владеющими землей и людьми на этой земле. Впрочем, среди Леруа не было скверных хозяев, здесь не практиковали бессмысленных и жестоких наказаний, справедливо полагая, что когда раб доволен своей жизнью, когда у него в достатке еды, когда у него не отнимают жену или детей ради выгодной сделки, когда не свистит ежесекундно над его головой плеть надсмотрщика — тогда и волю своего хозяина он выполняет радостно и охотно. Конечно, и в таких условиях найдутся недовольные своей жизнью, лентяи, не желающие гнуть спину под палящим солнцем на тростниковых или индиговых полях, и при том не имеющие таланта делать что-то еще, чтобы перейти от полевой работы к месту возле господ; или просто нахватавшиеся дурных идей и мечтающие о некой “свободе”, с которой они, конечно, понятия не имеют, что делать. Именно эти мысли излагал Жан-Жак своему спутнику. Ярко-синие, будто подкрашенные индиго, глаза его сверкали, красивое лицо сияло, он бурно жестикулировал, увлекшись своей речью, и совсем оставил поводья, но послушный конь шел все тем же ровным шагом, не нуждаясь в понукании или направлении. Жан-Жак был хорош собой, как бывают хороши сыновья Франции, яркие, галантные, элегантные до последнего крючочка в одежде, умеющие очаровывать и влюблять в себя. Спутник его слушал внимательно, чуть склонив черноволосую голову и не перебивая Жан-Жака ни словом. Смуглое лицо его казалось совершенно невыразительным и бесстрастным, и только в уголках рта пряталась скупая улыбка. Глаза его, прикрытые тяжелыми веками, были непроглядно черны. Неискушенный человек мог бы подумать, что в этом юноше течет кровь индейцев, а может, еще и испанцев, когда-то населявших эти места; но это было не так. Отабек Алтын приехал сюда из северных штатов, где его семья владела огромным и богатым лесопильным производством. А в северные штаты их предки прибыли и вовсе из другой, далекой страны, как, впрочем, почти все, чьи потомки впоследствии создали мощь и величие Соединенных Штатов Америки. Жан-Жак говорил еще долго, вплетая в свою речь и библейскую историю о негодном сыне Ноя Хаме, и утверждая, что вывезенные из Африки потомки его никак не сравнимы интеллектом и созидательной силой с белыми людьми, а значит, владение ими справедливо и оправдано. Дети должны быть послушны своим родителям, потому что дети не знают мира, его сложностей и опасностей, неспособны защитить и прокормить себя. Да, со временем дети вырастают и, получив все нужные знания, способны наконец покинуть родное гнездо, но для негров это время еще не пришло. — Ты видел этих бедных ребят на полях, Отабек, — говорил Жан-Жак, взмахивая рукой назад, где остались просторы, покрытые сахарным тростником. — Что они станут делать, если завтра отец подпишет им всем вольные документы? Куда они пойдут? Где найдут пищу и кров? Ты скажешь, конечно — пусть остаются на полях, но будут свободны, платите им деньги, как платят вольнонаемным рабочим. Но что они сделают с этими деньгами? Хорошо, они купят побрякушки и цветные тряпки своим женщинам, но много ли на это уйдет? На что они потратят остальное? — На что же? — спросил Отабек, потому что Жан-Жак явно ждал его реплики. — На выпивку! — торжествующе вскричал Жан-Жак. — Ты не представляешь, как эти цветные любят выпить, что черные, что красные. А начав, не могут уже остановиться. Отец борется с этой заразой, но увы, не всегда успешно. А представь, если у него не будет средств для этой борьбы? Что ты скажешь свободному человеку, желающему выпить — да ничего! Другое дело, если можешь запретить. — Не все же пьяницы, — заметил Отабек. — Не все, — горячо согласился Жан-Жак. — Я тебе больше скажу — сколько я встречал достойных людей среди черных! Многие из них были получше иных наших сослуживцев и достойны офицерского мундира не меньше, если не больше. И мой отец думает так же, и мой дед тоже придерживался этих взглядов. Дед ежегодно отпускал на волю не менее пары рабов, а если у негра была семья или даже просто любимая среди девушек, то и ее с ним вместе. Если он видел, что черный парень достоин свободы, что он сможет ее сохранить, что сможет сам обеспечить свою семью — непременно отпускал. Без выкупа, без условий, не требуя отработать свою стоимость и содержание. И всегда — всегда, Отабек! — давал негру с собой денег, потому что даже самым умным и способным нужен стартовый капитал. Но нельзя, друг мой, нельзя давать свободу всем неграм сразу, она ударит им в голову не хуже крепкого вина. Иные и вовсе не хотят никакой свободы. Попробовал бы отец подписать вольную нашей кухарке — да она наденет кастрюлю ему на голову, поверь мне! Ужасная женщина, как поднимет крик — так хоть прячься. Отабек покосился на своего спутника все с той же спрятанной улыбкой. Хоть Жан-Жак и ругал повариху, глаза его блестели, как блестят у человека, который стремится скрыть слезы, чтобы не выдать своих истинных чувств. Без сомнения, он очень любил эту старую черную женщину. — А теперь мой отец поступает точно так же, как дед, — продолжал говорить Жан-Жак. — И то же намерен делать я. Таковы наши убеждения. Так что не смотри на меня так, Отабек, будто я жестокий угнетатель несчастных негров, как вам, наверное, рассказывают о плантаторах в ваших северных штатах. И он смолк, широко раздувая ноздри, готовый защищаться, будто Отабек его в чем-то обвинял. Отабек какое-то время молчал, размышляя над ответом. Он верил Жан-Жаку — они были знакомы уже несколько лет, и Жан-Жак Леруа, возможно, не отличался блестящим умом, был вспыльчив и склонен к бахвальству, а временами и к некоторой жестокости — хотя Отабек ни разу не видел, чтобы Жан-Жак проявлял ее по отношению к более слабому или униженному. Но Жан-Жак не был лжецом или неискренним человеком, и это Отабек в нем весьма ценил. Сейчас Отабек размышлял о том, что мог бы возразить Жан-Жаку — ты, друг мой, говоришь о своей семье, и я верю каждому твоему слову, но ведь есть и другие плантаторы, которые жестоки к своим рабам, или хотя бы даже равнодушны и попросту считают их рабочей скотиной. На плантациях южных штатов трудятся миллионы черных людей, можешь ли ты утверждать, что жизнь хотя бы половины из них так же хороша, как жизнь ваших рабов? Но утро было сияющим и мягким, дорога через апельсиновую рощу умиротворяла, места, через которые они проезжали, казались Отабеку раем на земле. Он понял, что ему не хочется спорить с Жан-Жаком и винить его одного за прегрешения всех белых рабовладельцев. Так что в конце концов Отабек сказал: — Я, друг мой, всего лишь верю в то, что не должно одним людям владеть другими людьми, иметь возможность быть жестокими или милосердными. Это противно природе человека и воле Господа, вот во что я верю. Как не должно одним людям похищать других людей из тех мест, где они изначально жили, привозить в другую страну и принуждать к тяжелой работе. Таковы мои убеждения. После задумчивой паузы Жан-Жак сказал: — Что ж, я не могу возражать на это, ты прав. Но ведь это уже случилось. И все, что в наших силах сейчас — сделать жизнь этих несчастных хорошей. Это наша ответственность. — Это потрясающие слова, Жан-Жак, — сказал Отабек расстроганно. После этого ехали молча, но недолго — Жан-Жак, будто бы устыдившись проявленной откровенности, заговорил о красотках-мулатках и квартеронках, живущих при доме — он расписывал их прелести в манере развязной и даже грубоватой, обещая Отабеку, что он не заскучает. — Ты, друг мой, верно, думаешь, что в нашей деревне тебе нечем будет себя занять — так вот, поверь мне, это не так, — говорил Жан-Жак и многозначительно подмигивал. — В развлечениях у нас не будет недостатка. — Мне такие развлечения не по душе, — отвечал Отабек, улыбаясь. — Да ты и сам знаешь. Разве я шлялся с тобой и твоими шумными компаниями по веселым домам и по барам? — Нет, никогда, — подтвердил Жан-Жак. — Ты слишком серьезен для наших гулянок. Чем же тогда тебя развлекать? Я знаю, что охота тебе не по душе… разве что согласишься поохотиться со мной на аллигаторов? Опасные твари, а когда их разводится слишком много, от них и вовсе спасу нет. — Не буду ли я бесполезен на такой охоте? — усомнился Отабек. Жан-Жак покачал головой. — Такая же охота, как любая другая. Выследить да пристрелить. Тут важно попасть куда надо — у них толстые шкуры. Однако же, — тут он нахмурился, и стало ясно, что вопрос всерьез беспокоит его, — чем же еще тебя развлекать, Отабек? Не можем же мы охотиться сутки напролет. Разве только… Однако ему не суждено было договорить — по тропинке навстречу им выбежал чернокожий парень, один из слуг Жан-Жака, отправленный вперед с повозкой багажа. — Что ты несешься сломя голову, Джон? — спросил Жан-Жак, встревоженно привставая в стременах. — Дома что-то случилось? Негр замотал головой — дышал он глубоко и быстро, будто выброшенный из пруда карп. — Никак нет, хозяин Джей, — он наклонился и уперся руками в колени. — Хозяйка Натали уже стоит на крыльце, ждет, и весь дом высыпал навстречу, а вас все нет и нет. Вот Джон и побежал. Хозяйке не стоит столько стоять на солнце. — Скачи вперед, — сказал, улыбаясь, Отабек, видя, как затанцевал под Жан-Жаком конь и как натянулись поводья. — Не оглядывайся на меня. — Поскакали вместе! — воодушевленно воскликнул Жан-Жак, но Отабек, смеясь, покачал головой. — Слишком прекрасное утро, я хочу насладиться им, а не скачкой. Поезжай вперед, Жан-Жак. Вряд ли я заблужусь в апельсиновой роще. — Ты недооцениваешь наши рощи, — усмехнулся Жан-Жак, но слов друга послушался. Он пришпорил коня и, крикнув негру: — Следуй за мной! — помчался вперед по тропинке. Чернокожий Джон низко поклонился Отабеку и побежал за своим хозяином. Отабек остался под сенью апельсиновых деревьев один. Вскоре топот копыт стих, и наступила тишина, наполненная тихими нежными звуками: шорохом камней под копытами, птичьими трелями, далеким журчанием воды. Отабек ехал не спеша, наслаждаясь этими ласкающими слух звуками природы и нежными ароматами цветущих апельсиновых деревьев. Вдруг он натянул поводья, и конь замер под ним, и сам Отабек застыл тоже. До ушей его донесся новый звук — глуховатый, ритмичный стук барабанов. Заинтересованный, Отабек направил коня вперед по тропинке, а потом, поняв, что звук доносится сбоку, свернул между деревьев. Звук становился все ближе, теперь к нему примешивались голоса — это была странная, ритмичная песня, не похожая ни на что, знакомое Отабеку. Он спешился, чтобы не выдать себя прежде времени, привязал коня к дереву и прошел вперед, туда, где деревья расступались, являя небольшую лужайку. На ней кружком сидели несколько человек, все чернокожие или очень смуглые — без сомнения, здешние рабы. Некоторые держали в руках маленькие барабаны — они и издавали этот звук, что Отабек услышал с тропинки. Пожилая женщина пела на непонятном языке, звонко прихлопывая в ладоши. А в середине круга танцевал юноша. Он двигался в странной, непривычной манере, таких танцев Отабеку видеть не доводилось, и он подумал, что это, наверное, пляски черных. Но юноша не был черным — он был белым, и настолько, что рядом с ним показался бы черным и сам Отабек, и даже Жан-Жак. Волосы его были бледно-золотистыми, как лучи холодного зимнего солнца в тех краях, где выпадает снег. А кожа была белой, как этот самый снег, настолько чистой, что будто светилась. Отабек замер, пораженный необыкновенной красотой юноши и дикой грациозностью его движений. Так он и стоял, никем не замеченный, пока длился танец. Наконец стук барабанов смолк, юноша остановился и уставился на пожилую негритянку, дерзко подбоченясь. — Ну? Ты довольна, старуха? Женщина поцокала языком и пренебрежительно помахала рукой. — Так себе, Юра, так себе. — Прыгаешь как подстреленный бабуин, — поддакнула молодая чернокожая женщина, сверкнув зубами. — Спина не гнется… — ...руки как палки, а должны быть — как крылья! — Да аллигатор ползает лучше, чем ты танцуешь! — Ах вы старые ведьмы! — закричал юноша и, кажется, готов был еще сквернословить, но тут обе женщины не выдержали и звонко рассмеялись. — Хорошо, Юра, конечно, же, хорошо, — сказала наконец пожилая негритянка. — Разве же ты можешь танцевать плохо? — И все-таки это тебе не вот это твое, — вставила молодая и изобразила руками что-то непонятное, отчего все расхохотались, а Юра фыркнул: — Много ты понимаешь. Тут он повернулся, и они с Отабеком встретились взглядами. И снова Отабек остолбенел, пораженный — глаза у Юры цветом были как чистый изумруд, зеленые, прозрачные, искрящиеся. — Вы кто? — спросил Юра и нахмурился. Тут все остальные тоже посмотрели на Отабека — и сразу признав в нем господина, поднялись на ноги и поклонились. Они не выглядели напуганными или виноватыми, как будто ничего предосудительного в том, что увидел здесь Отабек, не было. — Меня зовут Отабек Алтын, — он шагнул вперед, на полянку. — Я приехал вместе с господином Леруа. Молодая негритянка всплеснула руками. — Хозяин Джей приехал! — вскрикнула она и побежала к тропинке. Лица остальных рабов тоже осветились. Еще раз поклонившись Отабеку, они заспешили прочь. — Подумаешь, главный клоун вернулся, — презрительно фыркнул Юра, который не тронулся с места. — А вы, значит, из его компании, господин Алтын? Такой же болтливый дурак и хвастун? — Вам судить, — ответил Отабек. — И меня можно называть по имени. Вас же Юрой зовут, верно? — Зовут, — согласился Юра. — Только я не всем отзываюсь. — Он посмотрел Отабеку за спину. — Так где этот дурак? — Если вы о Жан-Жаке, то он уехал вперед, к дому. А я решил задержаться в роще. — И правильно сделал, там сейчас крик небось стоит, — Юра закатил глаза. — Все так счастливы, что Джей-Джей вернулся, такая радость… — А вы не сильно счастливы, — заметил Отабек. — Вряд ли он стал лучше за последние годы, — наморщил нос Юра. Они подошли к коню, привязанному к дереву, и Отабек спросил: — Поедете со мной или нет? Юра кивнул. Они вышли на тропинку, и Отабек вскочил в седло и протянул Юре руку. Тот запрыгнул на коня позади него, продемонстрировав выправку умелого всадника. “Кто он такой? — думал Отабек, пока ехали к дому, и руки Юры крепко обхватывали его за пояс. — Младший брат Жан-Жака? Но Жан-Жак никогда не говорил ничего о брате, и они совсем не похожи. Может быть, он воспитанник семьи?” Да, это походило на правду. Может быть, дальний родственник или даже сын друзей семьи, почему-то оставшийся без родителей. Правда, Отабека удивляло, что негры обращались с этим юношей так свободно, будто он был им ровней. Называли по имени, не добавляя ни “хозяин”, ни “господин”. Загадка! Конечно, Отабек мог спросить у Юры, но это казалось ему невежливым. Они почти достигли ворот дома и уже видели впереди его величественные и в то же время легкие очертания, когда навстречу им вылетел Жан-Жак, по-прежнему верхом. — Отабек, друг мой! Я уж думал, ты действительно заблудился… — тут он замолчал, глядя Отабеку за спину, брови его поползли вверх. — Неужто это Юра? За спиной Отабека Юра пожал плечами. — У тебя же есть глаза, и мозги вроде тоже, — сказал он. — Хотя я не слишком в этом уверен. Вот сам и догадайся, Юра это или нет. Отабек не удержал улыбки, особенно когда увидел, как Жан-Жак закатывает глаза. — Стоит тебе, Юра, открыть рот, и никаких сомнений не остается, — сказал он, смеясь. — Все дерзишь. Смотри, стану я твоим хозяином… — Хозяином? — спросил Отабек удивленно и обернулся на Юру, а тот вдруг соскользнул с лошадиного крупа и изящно встал на ноги. — Да ты стань сначала, дурак, — сказал он гневно и, отвернувшись, пошел к дому. Жан-Жак окликнул его, явно смущенный: — Юра, ну что ты, не злись, я же пошутил! Вернись, поехали верхом. — Ниггерам верхом не положено, — ответил Юра и, отвесив обоим господам слишком глубокий поклон, продолжил свой путь. — Вот же злюка, — сказал Жан-Жак, обращаясь к Отабеку с видом явно расстроенным. — Сколько его знаю — всегда такой был, слова ему не скажи, сразу огрызается. — Почему ты сказал, что станешь его хозяином? — спросил Отабек удивленно. — Разве он раб? В нем же нет черной крови. — Есть, — покачал головой Жан-Жак. — Только очень мало. Его мать была негритянкой на одну четверть, хотя догадаться об этом, глядя на нее, было очень сложно. Тут они подъехали к дому, и историю пришлось прервать. Почтенная матушка Жан-Жака, Натали Леруа, встречала их на крыльце, окруженная слугами. Признаться, не слишком она походила на благородную госпожу, была полновата в талии и носила красивые туалеты без должного изящества, но лицо ее выдавало добрую натуру, а манеры — уверенную властность, долженствующую хорошей хозяйке большого поместья. Она сердечно приветствовала Отабека и провела обоих юношей в дом. За ними последовала домашняя челядь, а остальные рабы разбрелись по своим делам. Хозяйка не стала терзать утомленных с дороги гостей светской беседой, а сразу указала им комнаты, а потом отправила рабов, чтобы отвели сына и его друга в купальню. Там-то Жан-Жак и возобновил рассказ о Юре — вернее, Отабек попросил его об этом. Мать Юры была квартеронка с кожей такой светлой, что могла бы сойти за белую женщину. Она родилась при доме и выросла как домашняя прислуга, а когда отец Жан-Жака, Алан Леруа, женился, юная рабыня была назначена в горничные к молодой госпоже Леруа. Жизнь у девушки была легкая и необременительная, может быть, потому и выросла она простодушной и наивной. Однажды в доме появился гость — друг Алана Леруа, молодой человек благородного происхождения, хоть и совершенно обнищавший. Он был невероятно хорош собой, с волосами такими белыми, каких юная рабыня еще не видела. Он почти сразу начал оказывать служаночке знаки внимания, и она, конечно, не могла не уступить. Правда всплыла в тот момент, когда девушка уже не могла скрывать округлившийся живот. Молодой человек, неосмотрительно введенный хозяином в дом, сбежал от позора, а пораженная его предательством девушка тяжело заболела. Ей еле удалось доносить ребенка и дать ему жизнь и имя — в честь его отца. Она скончалась, когда Юре едва исполнилось два дня. Натали Леруа, убитая горем — юная рабыня за эти годы успела стать ей настоящей подругой — заявила, что вырастит мальчика как собственного сына. Жан-Жаку тогда было четыре года и, конечно, сам он всего этого почти не помнил — знал по рассказам слуг да обмолвкам матери. Вот так Юра вырос в семье Леруа, скорее член семьи, чем невольник. Но, тем не менее, все же он был рабом. — Родители, конечно, планируют его освободить, — сказал Жан-Жак, завершая свой рассказ. — Однако они не очень представляют, что он будет делать. У Юры хорошее образование, а еще он прекрасно танцует, но какую пользу это принесет ему в большом мире? Мать переживает за него. Они с отцом уже выписали бы ему вольную, если бы были уверены, что Юра останется здесь. Но он собирается отправиться на поиски отца, так я слышал. Представляешь, отпустить его одного? Он же совершенно не знает мира. — Ты мог бы поехать вместе с ним, — заметил Отабек. — Вы же практически братья. Жан-Жак воодушевленно кивнул. — Я думал об этом и даже говорил родителям. Но отцу я нужен в поместье, меня и так долго не было. Отец жалуется на здоровье, — Жан-Жак усмехнулся так, словно не относился к этим жалобам всерьез, но Отабек видел, что в глазах его кроется тревога. — Говорит, что пора мне учиться управлять плантацией, не только стрелять и прожигать жизнь. Отабек склонил голову — ему нравилось, что Жан-Жак, который вел себя развязно и дерзко, стараясь казаться беспечным наглецом, на самом деле почтителен и послушен воле родителей. От самого Отабека родители пока ничего не требовали, но он и не был у них единственным сыном. — Тогда, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, словно он говорит о чем-то, что не имеет для него особенного значения, — вы могли бы найти для Юры компаньона, который поехал бы с ним. Надежного человека, которому ты и твои родители могли бы доверить Юру. — Вот как? — переспросил Жан-Жак насмешливо, и Отабек понял, что его хитрость разгадана. — Что ж, я знаю одного надежного парня… Осталось только убедиться, что мои родители тоже сочтут его надежным. Однако же в чем его интерес, почему бы ему захотеть сопровождать Юру? Отабек покраснел — он никогда не умел отвечать на насмешки, даже не злые. Тем не менее он постарался найти слова. — Возможно, Юра показался ему интересным человеком, и ему захотелось познакомиться ближе и даже, возможно, стать друзьями. — Только друзьями? — усмехнулся Жан-Жак. — Для начала — друзьями, — сказал Отабек твердо. — Дружба — лучшее начало для всего. Жан-Жак рассмеялся. — Я бы спросил тебя, Отабек, на правах старшего брата, серьезны ли твои намерения, но я достаточно давно знаю тебя, чтобы понимать, что твои намерения всегда серьезны. Тем не менее, решение все равно остается за моим отцом. — И за Юрой, — напомнил Отабек. Жан-Жак нахмурился, как будто он не подумал об этом, и словно нехотя кивнул. — Да, ты прав. И за Юрой. После купания и легкого ланча утомленные путешественники прилегли отдохнуть, а когда свечерело, и солнце стремительно, как это бывает в южных широтах, закатилось за горизонт, поднялись, чтобы присоединиться к хозяйке дома за обедом. Стол накрыли не в доме, но на веранде, где в вечернем воздухе запах жасмина смешивался с ароматом цветущих апельсиновых деревьев. Хозяйка дома сидела во главе стола, по правую руку от нее сидел Жан-Жак, по левую — Юра, а Отабеку было предложено сесть рядом с ним, на что он с радостью согласился, поймав насмешливые искры в глазах Жан-Жака. — Наш друг из северных штатов и потому начисто лишен предрассудков, — пояснил он, хотя никто не спрашивал его пояснений. — Жан-Жак, — строго сказала Натали Леруа, — не говори глупостей. При чем тут предрассудки? Юра — член семьи. — Что не меняет того факта, что он ниггер, — весело сказал Жан-Жак. Юра, отложив вилку, зло посмотрел на него через стол. Натали посмотрела на сына строго. — Жан-Жак, я не люблю таких слов, ты же знаешь. — Это Юра так говорит, — пожал плечами Жан-Жак. — Я всего лишь повторил. Натали утомленно вздохнула. — Юра, прошу тебя, не называй себя так больше. Жан-Жак, а ты не задирай Юру. Тебе не десять лет! Юра, хоть и смотрел хмуро, спорить с ней не стал. Отабек же поймал себя на том, что не отводит взгляда от его лица. Чем больше он смотрел на Юру, тем больше ему казалось, что ничего более красивого он не видел в своей жизни. Он отвел взгляд прежде, чем кто-то заметит, как неприлично он глазеет. Натали Леруа, желая отвести разговор от скользкой темы, заговорила с Отабеком о его семье и жизни в северных штатах. Отабек пустился в рассказы, радостно заметив, что Юра с интересом слушает. Разговор вскоре перешел на разницу в обычаях между южными и северными штатами, а потом — на общих знакомых. Хозяйка дома поинтересовалась, не знаком ли Отабек с юной барышней по фамилии Бабичева, чья семья, по слухам, владеет заводами по переработке хлопка на севере. — Нет, — отвечал Отабек, — с этой семьей я незнаком, хотя и слышал о них. Они весьма зажиточны. — Нынче эта юная леди гостит у семьи Криспино, — пояснила свой интерес Натали. — Криспино владеют самой большой плантацией индиго в наших краях. Полагаю, они совсем не против породниться с Бабичевыми и поставлять им краску для тканей. Жан-Жак закатил глаза. — А я-то уж было подумал, ты мне сватаешь эту Бабичеву, матушка, — сказал он. — Я была бы не против, — невозмутимо ответила Натали. — Впрочем, Сара Криспино тоже хорошая девушка. Красивая, отважная, верхом ездит как не каждый молодой человек. — Меня все это не интересует, — небрежно отозвался Жан-Жак. — Мне еще рано останавливаться на ком-то одном. В мире так много прекрасных девушек, я каждой должен уделить внимание! — Да ты же разорвешься, — фыркнул Юра. А Натали сказала, будто бы невзначай: — Что ж, тогда тебе, наверное, совсем неинтересно, что мисс Янг вернулась из пансиона и сейчас живет на плантации своего отца. Они весьма дружны, эти юные барышни — мисс Янг, мисс Криспино и мисс Бабичева. — Изабелла? — Жан-Жак не донес до рта бокал с вином и даже будто вовсе забыл про еду. — Изабелла здесь? — Да, — ответила ему Натали, улыбаясь. — Почему бы вам, молодые люди, не общаться большой компанией? Три девушки, трое молодых людей. — Почему же трое, если четверо? — удивился Отабек. На мгновение за столом стало тихо, и Отабек увидел, что все смотрят на него — Юра удивленно, а Натали и Жан-Жак будто бы с жалостью. — Ты обо мне говоришь? — спросил Юра. — Они не захотят со мной общаться, даже не рассчитывай на это. — Но ты сидишь сейчас за столом с нами, — возразил Отабек. Натали ответила ему: — Я всегда считала, что Юра должен сидеть с нами за одним столом. Однако я не могу навязать его общество кому-то еще. — Даже если бы он был свободен, — подхватил Жан-Жак, — все равно по происхождению он раб. Ты не знаешь местных снобов, Отабек. — Я не уверен, что мне понравится компания людей, которые судят лишь на основании происхождения, — сказал Отабек. — Так что если эти без сомнения достойные молодые люди и барышни не захотят принять в свою компанию Юру, боюсь, мне будет не о чем с ними общаться. Я бы предпочел общаться с Юрой, с вашего позволения, госпожа Леруа, — прибавил он. Юра, который все еще смотрел на него, покраснел. Натали растроганно вздохнула, а Жан-Жак рассмеялся. — Да Отабек настоящий рыцарь. Впрочем, я слышал про Сару Криспино, что она прогрессивных взглядов барышня, возможно, ее брат такой же. Мне неизвестно, что за человек мисс Бабичева, что же до Изабеллы… — Она, скорее всего, не захочет общаться с тобой, — насмешливо сказал Юра. — После того, как ты в детстве кидал в нее землей и подкладывал жаб ей в туфли. Жан-Жак застонал и закрыл лицо руками. — Я забыл об этом, — сказал он расстроенно. — Наверное, Изабелла меня ненавидит. — Уверен, что это так, — подтвердил Юра. — У тебя есть все шансы извиниться, — сказала Натали. После ужина Жан-Жак остался на веранде с матерью, а Юра, пожелав им спокойной ночи, ушел, и Отабек через какое-то время последовал за ним. Он видел, что матери и сыну не нужно его присутствие — кажется, они хотели остаться вдвоем, может быть, обговорить какие-то семейные дела. Ему же хотелось еще пообщаться с Юрой. Он нашел Юру в той части поместья, где в маленьких домиках жили рабы. Здесь, на открытой жаровне, черные женщины жарили курицу и овощи для ужина. Слышались голоса, смех, обрывки песен. Юра сидел среди чернокожей молодежи, и хоть внешне он выделялся среди них, речь его была такой же быстрой и небрежной, он открыто смеялся вместе с ними, словно среди невольников чувствовал себя более свободным, чем с господами за столом. Отабек решил, что ему стоит уйти — вряд ли Юра и остальные невольники будут рады его присутствию. Однако Юра заметил его раньше и, поднявшись со своего места, окликнул: — Отабек! Пришлось подойти. Как Отабек и ожидал, разговоры и смех притихли, все смотрели на него настороженно. Но Юра, кажется, был не против его общества — он сказал остальным: — Отабек приехал из северных штатов. Хотите, спросите его сами, — и пояснил уже Отабеку: — Они не верят мне, что в северных штатах нет рабов. — Должно быть, — заговорила чернокожая женщина, и Отабек признал в ней ту самую певунью, для которой танцевал Юра, — в северных штатах вообще нет черных. — Есть, — возразил Отабек, — но они не рабы. Они свободные люди, которые работают за жалованье и могут сами распоряжаться своей жизнью. — Может, среди них и важные господа есть? — насмешливо спросила негритянка. — Господ среди них пока немного, — сознался Отабек. — Чаще всего в северных штатах черные люди работают на белых, как и здесь, но они получают жалованье и выходные дни, а если хотят, могут сменить работу. Но не все негры делают черную работу, есть и музыканты, и торговцы, и священники, и учителя, и даже писатели. — И что же, белые люди учатся у черных? — спросил кто-то из окруживших Отабека рабов. — К сожалению, пока нет, — снова был вынужден признать Отабек. — Чернокожие учителя работают в школах для чернокожих детей. Но пройдет еще немного времени, и это изменится. — Что толку слушать эти россказни, — брюзгливо сказал старый негр — он, несмотря на теплый вечер, сидел поближе к жаровне. — Все равно черные работают на белых, за деньги или нет. Нам-то тут еще и получше будет, хозяева Леруа добрые. — Не ворчи, старик, — оборвал его Юра. — Все равно так честнее. К тому же белые на белых тоже работают, так ведь, Отабек? — Конечно, — кивнул Отабек. — В северных штатах много и слуг, и рабочих белых. — Может, когда-нибудь настанут времена, когда черные будут господами, а белые будут на них работать, — проворчал старик. Юра ответил яростно: — Пусть лучше настанут времена, когда господ вообще не будет, и рабов тоже. Потом кивнул Отабеку и направился в сад. Отабек последовал за ним. Они долго шли по дорожкам, отдаляясь от голосов и отблесков жаровни, пока наконец вокруг них не сомкнулась темнота южной ночи и ее тишина, наполненная стрекотом сверчков. Юра вел Отабека дальше в глубь сада, и наконец они вышли к небольшому идеально круглому пруду, который выглядел так, словно был сделан руками человека, хотя на самом деле это было естественное творение природы. Но руками человека был взращен сад вокруг и сделана крошечная гранитная набережная, с которой в воду уходили ступеньки. Юра присел на них, достал из кармана кусок хлеба и принялся крошить в воду. Тот час же поверхность взбаламутили хвосты и плавники рыб. — Садись, — предложил Юра и похлопал по ступеньке рядом с собой. Отабек сел — камень нагрелся за день и сейчас был приятно теплым. — Что это за место? — Девушки-рабыни приходят сюда купаться, — ответил Юра. — Я тоже, но только ночью. — Он усмехнулся. — Они ночью не приходят, боятся, что гигантская рыба утащит их на дно. — А ты не боишься? — спросил Отабек, глядя на него. Юра рассмеялся. — Да нет тут никаких гигантских рыб, да и пруд не глубокий, я нырял до дна. Он искрошил в воду весь хлеб, поднялся на ноги и принялся раздеваться. — Ты собираешься купаться? — спросил Отабек. Юра кивнул, и тогда Отабек сказал: — Могу я тоже? — Это пруд для рабов, не стоит, — покачал головой Юра. — Я могу отвести тебя туда, где купаются господа. — А сам ты будешь купаться там? — Разве я из господ? — усмехнулся Юра. Отабек покачал головой. — Мне хочется искупаться с тобой. Если ты не против. Юра улыбнулся ему и пошел по ступенькам в воду. И уже оттуда протянул Отабеку руку. — Тогда иди сюда. Отабек не заставил его просить дважды. Быстро скинув одежду, он спустился в воду. Дно здесь было гладким, песчаным, вода у ступенек доставала до пояса. Юра, дождавшись его, неспешно поплыл на середину озера — мокрые волосы стелились за ним по воде, как водоросли. Отабек поплыл следом. Вода была теплая, ласковая, но когда Отабек нырнул следом за Юрой ближе ко дну, оказалось, что на глубине есть холодное течение. — Это подводные ключи, которые наполняют озеро, — объяснил Юра, когда они выплыли на поверхность. — Иначе вода испарилась бы. В очень жаркие года пруды сильно мелеют. — Я слышал, в ваших краях много крокодилов, — сказал Отабек. — Аллигаторов, — поправил его Юра. — Да, но в таких прудах они не водятся. Могут, конечно, проползти по суше от реки и забраться сюда, но зачем бы им это делать? Они выбрались на ступеньки. Юра принялся отжимать волосы, а Отабек залюбовался им, и Юра, конечно, не мог этого не заметить. — Что ты так смотришь? — спросил он, улыбаясь. — Ты будто Русалочка, — признался Отабек. Юра посмотрел на него удивленно. — Кто это? — Так зовут героиню одной книжки, которую я привез из Европы в подарок младшей сестре и прочитал по дороге. Эта девушка была дочерью морского царя и жила под водой со своими сестрами. Вместо ног у них были хвосты. Но Русалочка полюбила человеческого принца и попросила у морской ведьмы зелье, которое превратило бы ее хвост в ноги, чтобы она могла жить на земле. Ведьма отдала ей зелье взамен на ее голос, и Русалочка получила ноги, но каждый шаг по земле давался ей с болью, будто она шла по острым лезвиям. — И что? — спросил Юра, когда Отабек замолчал. — Она вышла замуж за принца? — Нет, он полюбил другую, — ответил Отабек, вздохнув. — А Русалочка умерла и превратилась бы в морскую пену, если бы к ней не спустились небесные девы и не взяли ее с собой. И Русалочка стала одной из небесных дев, и это даст ей возможность со временем обрести бессмертную душу, как у людей. Юра сердито поджал губы и принялся одеваться. — И что, тебе понравилась эта книжка? — спросил он. — Не особенно, — ответил Отабек и тоже начал одеваться. — Это сказки для детей, и автор склонен поучать. Я не слишком люблю такое. Юра кивнул, будто услышал то, что пришлось ему по душе. Потом взял Отабека за руку и, переплетя их пальцы, повел его прочь от пруда. Отабек пошел за ним, как завороженный — ему показалось, что от ладони по всему его телу вдруг растекся жар и странное смущение. Никто еще не вызывал в нем таких чувств, как Юра. Так, рука в руке, они шли по огромному саду, омываемые ароматами жасмина, цветущего шиповника и апельсиновых цветов и наконец вышли к прозрачной, будто кружевной беседке. Волосы Юры высохли, пока они шли, и он принялся переплетать их в косу, рассеянно глядя перед собой. — Отсюда легко бежать, — сказал Отабек, оглядываясь по сторонам. — Да, верно, — ответил Юра с некоторым удивлением, словно это мысль только что пришла ему в голову. — Но никто не пытается, верно? — Верно, — согласился Юра. — Зачем? Леруа хорошие хозяева. — Ты тоже не хочешь бежать? — спросил Отабек. — Я хочу быть свободным, если ты об этом, — ответил Юра. — Но я уверен, что Леруа освободят меня и так. Во мне нет особенной ценности. “Как ты ошибаешься”, — подумал Отабек, не сводя с него взгляда. Очевидно, Юра не имел ни малейшего представления о том, насколько он красив. Наверняка Алан Леруа не единожды слышал просьбы продать Юру за любые деньги. Отабек с волнением подумал, что если вдруг по каким-то причинам Леруа не захотят отпустить Юру на волю, он может попробовать купить его. И в тот же миг ему стало стыдно. Он не имел права сомневаться в честности намерений Леруа. И уж подавно он не собирался становиться рабовладельцем, пусть и на короткий срок, достаточный для того, чтобы подписать вольные документы. Но если — когда — Юра будет свободным человеком, тогда Отабек сможет сделать ему другое предложение, гораздо более честное. От волнения у Отабека вспотели ладони, и он сжал их в кулаки. Откуда вообще подобные мысли, ведь он знаком с Юрой всего несколько часов! Делает ли это его легкомысленным человеком, падким лишь на внешность? Тут он поймал на себе взгляд Юры и вдруг понял — этот юноша вовсе не так невинен, как кажется, во всяком случае, не мыслями. Он заметил, как смотрит на него Отабек; более того, вряд ли Отабек был первым, кто смотрел на Юру подобным образом. Наверняка он наслушался уже и предложений, и обещаний выкупить, и даже угроз. И, скорее всего, вся эта прогулка по саду была не более чем проверкой — Юра просто ждал, когда Отабек соберется воспользоваться своим правом белого человека, друга хозяев, господина, чьей воле раб обязан повиноваться. Отабеку стало печально и горько. Он поднялся со скамьи и протянул Юре руку. — Уже поздно, думаю, госпожа Натали волнуется, что тебя до сих пор нет. Я провожу тебя до твоих покоев, если ты не против. — Мои покои в господском доме, там же, где и твои, — дерзко ответил Юра. — Куда ты спешишь? Разве ты получил все, что хотел? — Я получил чудесную прогулку в прекрасном обществе, — сказал Отабек. — Больше мне ничего не нужно. Юра посмотрел на него недоверчиво, но вложил ладонь в руку. Отабек помог ему подняться и тут же руку отпустил — он не был намерен ставить Юру в двусмысленное положение перед его хозяевами. Подойдя к дому, они увидели, что мать и сын Леруа все еще сидят на веранде, склонив друг к другу головы. Когда Юра и Отабек приблизились, те подняли на них глаза. Натали нахмурилась, Жан-Жак слегка улыбнулся. — Юра, ступай к себе, — приказала хозяйка дома, и Юра беспрекословно повиновался. Отабек сказал: — Полагаю, я мешаю вам. Мне следует уйти. — Не стоит, — Натали поднялась на ноги. — Наш разговор с Жан-Жаком окончен, и я иду спать. Спокойной вам обоим ночи. Они оба поклонились ей, и Натали ушла в ту же сторону, куда скрылся Юра. Отабек, помедлив, сел на ее место напротив Жан-Жака. — Желаешь выпить? — спросил Жан-Жак, покачав бокалом, в котором в янтарной жидкости плавали кусочки льда. Отабек отказался, и Жан-Жак налил себе еще. — Хорошо вы погуляли с Юрой? — спросил он с легкой насмешкой в голосе. — Это была приятная прогулка, — кивнул Отабек. Жан-Жак рассмеялся, откинув голову. — Неужто ты действительно находишь компанию Юры приятной? Он же постоянно точит об собеседника язык. — Мне так не показалось, — возразил Отабек. Жан-Жак посмотрел на него с интересом. — Чем он тебе так приглянулся? Я согласен, он хорошенький, но ты никогда не казался мне человеком, падким лишь на внешность. — Юра, во-первых, не хорошенький, как ты сказал, а очень красивый, — сказал Отабек. — И он очень… Он смолк, не найдя вдруг слов. Юра поразил его. Красотой, да, но не только ею — он поражал своей резкостью, и дерзостью, и отвагой. Отабеку хотелось узнать его лучше. Хотелось заслужить его доверие. Потерявшись в своих мыслях, он взял со стола душистое прошлогоднее яблоко и нож и принялся нарезать фрукт на мелкие кусочки. Жан-Жак следил за Отабеком с жадным вниманием. Он знал Юру почти столько же, сколько помнил себя, и в памяти его Юра застрял ребенком, тощим, злым, сквернословящим, когда взрослые не могли его услышать. Они постоянно враждовали, Жан-Жак и Юра, дрались, строили друг другу козни. Но стоило отдать Юре должное — он никогда не пытался свалить свои провинности на Жан-Жака, хотя и мог бы, потому что мать любила и баловала его, может быть, больше, чем родного сына. Жан-Жак не ревновал. Во всяком случае, пытался. Сегодня, увидев Юру впервые после нескольких лет разлуки, Жан-Жак был изумлен не меньше Отабека его яркой, холодной красотой, так не похожей на все, что он встречал до сих пор. Ему вдруг захотелось обратиться к Юре с ласковым словом, может быть, сказать ему, каким красивым юношей тот стал. Но по-прежнему ядовитый язык Юры не дал ему это сделать. А потом Жан-Жак увидел это очевидное, неприкрытое восхищение, что сквозило во взгляде Отабека, когда он смотрел на Юру. И это задело его — подобно матери и отцу, Отабек, его друг, теперь отдавал все свое внимание Юре. Более того, он находил общество Юры приятным. Значило ли это, что Отабеку нравилось, когда его осыпали насмешками? Жан-Жак сильно сомневался в этом. Скорее он готов был предположить, что с Отабеком Юра по каким-то причинам вел себя иначе, добрее и ласковее. Может быть, даже слишком ласково. Их долго не было, этих двоих. Прогулка по саду под ночным небом — что может быть романтичнее? Признался ли Отабек Юре в своих чувствах? Ответил ли на них Юра? Не мог не ответить, думал Жан-Жак, не сводя с Отабека пристального взгляда. Тот был хорош собой и богат, а еще честен. Жан-Жак мог бы поклясться, что Отабек вряд ли предложит тому, кто завоюет его сердце — мужчине ли, женщине ли — что-то меньшее, чем брак. И он, северянин, не был скован предрассудками, не позволяющими ему жениться на ком-то с негритянской кровью в жилах. Юре очень повезло, что такой человек, как Отабек Алтын, обратил на него внимание. И Юра не мог этого не понять, в этом Жан-Жак был уверен. Он вспомнил свой разговор с матерью, и морщина между бровей его стала глубже. Прежде всего мать сказала ему, что в ближайшие дни ей нужно будет покинуть поместье, чтобы направиться в столицу штата, где находился по финансовым делам отец. Ему понадобилось ее присутствие, потому что он никогда не был так же хорош в цифрах, как она. А разбираться надо было — дела поместья шли вовсе не так хорошо, как казалось Жан-Жаку. — Все сложнее и сложнее становится торговать с северными штатами, — сказала Натали, хмурясь, как ее сын. — Цены на тростниковый сахар и краску индиго падают, а пошлины растут. Как бы нам не пришлось продать часть плантаций и людей вместе с ними. — А лес? — спросил Жан-Жак. — Мы же по-прежнему продаем лес? — Продаем, — кивнула мать. — Хотя и там условия становятся все хуже и хуже. — Почему бы нам не сменить покупателя? — спросил Жан-Жак воодушевленно. — Семья Отабека владеет лесопильным производством. Мы могли бы торговать с ними. Отабек мой друг. — Друг-то он тебе друг, — ласково улыбнулась Натали, — но бизнес есть бизнес, его семья не станет покупать лес в убыток себе. Вот если бы была у тебя младшая сестра, за которую твой друг мог бы посвататься, тогда другое дело. Тогда все это было бы внутри семьи. — Насколько я знаю Отабека, — Жан-Жак фыркнул, — здесь нужна не младшая сестра, а младший брат. Его мать нахмурилась, глядя в сад, потом наклонилась к сыну ближе и заговорила, понизив голос: — Есть еще другая проблема, которая мучает меня — Юра. Я не знаю, что мне с ним делать. — Вы хотели дать ему свободу, — напомнил Жан-Жак. — Да, все так, — согласилась Натали. — Но — помнишь, я писала тебе об этом? Юра одержим идеей найти своего отца или хотя бы его родственников. Алан имел неосторожность рассказать ему, что этот Юрий, его отец, говорил о себе. Скажу тебе честно, я более чем уверена, что этого подлеца уже нет в живых — наверняка он давно уже спился и умер в какой-нибудь канаве, — ее лицо скривилось от отвращения. — Но у него осталась родня там, в этой России, откуда он родом. И Юра хочет их найти. Не представляю, как отпустить его одного в такое путешествие. Но если он не будет невольником, как я смогу его удержать? Она тяжело вздохнула и закрыла лицо руками. — Что стоило нам с твоим отцом немного солгать, сказать всем, что Юра наш сын? Ну, или хотя бы дальний родственник, которого мы усыновили. Жан-Жак грустно улыбнулся, глядя на нее. — Вы с отцом слишком честные люди. Вы не умеете лгать. Да и что толку, такие вещи все равно однажды открываются. Слуги видели этого человека здесь, знали о его связи с девушкой. Нет, мама, вы все сделали правильно, не терзай себя. Она вздохнула, глядя на него с улыбкой. А Жан-Жак думал, не кроется ли в Отабеке решение всех их проблем? Да, Юра не был его братом по крови, но он вырос в семье Леруа, носил их имя и смело мог считаться вторым сыном Алана и Натали. Семья Отабека северяне, они не будут возражать против женитьбы сына на полукровке, особенно если жених пойдет с хорошим приданым и возможностью выгодно покупать лес. В таких мыслях пребывал Жан-Жак, готовясь озвучить их матери, когда из сада вышли Отабек и Юра. И их появление смутило его разум. Юра выглядел задумчивым и ошеломленным, словно он ждал от Отабека чего-то, но получил совсем другое. Он словно отстранился, ушел куда-то, где ни Жан-Жак, ни его мать и отец не имели власти принимать решения о его жизни. Словно Юра перестал быть их собственностью, хотя на самом деле он все еще оставался ею. В этот момент какой-то частью своей души Жан-Жак захотел, чтобы Юра возненавидел Отабека — и тогда Жан-Жак отдал бы его во власть последнего, получив от этого извращенное удовольствие. Поглощенный этими мыслями, он не сразу заметил, что Отабек пристально смотрит на него. Заметив же, Жан-Жак поднял глаза, и они встретились взглядами, словно шпаги скрестили. — Как все же прошла ваша прогулка? — спросил Жан-Жак серьезно. — Пойми меня правильно, Отабек. Юра мне как брат. Мать не для того растила его под своим крылом, чтобы кто-то воспользовался его невинностью. Отабек вздохнул, припоминая то, что думал о Юре сегодня в саду. Он был уверен, что прав. А Жан-Жак многого не понимал и видел мир гораздо более радужным, чем тот был на самом деле. — Я не сделал ничего, за что меня можно было бы осудить, — сказал он. — Если, конечно, ты не станешь судить меня за купание в пруду для черных. Но это не вина Юры, он настаивал, чтобы я этого не делал. — Вы купались вдвоем? — спросил Жан-Жак, пристально глядя на него. Отабек кивнул и прибавил: — Но все было невинно, Жан-Жак. Я бы не позволил себе ничего, что затронуло бы честь Юры. — Немногие люди думают о неграх в подобных выражениях, — сказал Жан-Жак, все еще не сводя с Отабека взгляда. — Многие считают, что невольник доступен для любого, кто захочет им воспользоваться. — Разве даже в этом случае не принято спрашивать разрешения хозяина? — Принято, — согласился Жан-Жак. — Ты разрешения не спрашивал. — Разрешения на то, чтобы касаться Юры неподобающим образом, я просить не буду, — спокойно ответил Отабек. — Оно мне не нужно, потому что у меня нет таких намерений. Но если нужно испросить разрешения на то, чтобы говорить с ним, смотреть на него, касаться его руки, то тогда я прошу этого разрешения, Жан-Жак. — Проси у моей матери, — пробурчал Жан-Жак, которому стало стыдно за свои подозрения. Он ведь знал уже, каким честным человеком был Отабек. — Сейчас она хозяйка дома, поместья и людей в нем. — Я сделаю это завтра утром, — серьезно кивнул Отабек.