Освобожденный

Юра смотрел на тот же восход и двигался ему навстречу. Позади осталось горящее тростниковое поле. Эрик хотел поджечь и корабельный лес, через который они прошли, но Юра запретил — слишком живо еще было воспоминание о гибели Алана и Натали, да и деревья не были ни в чем виноваты. Ненависть и гнев, переполнявшие Эрика, не пугали Юру — он и сам был зол не меньше; и, возможно, именно это помогало ему останавливать своего яростного товарища. — Незачем жечь деревья, — сказал Юра. — Мы сожжем тех, кто действительно виновен. И Эрик с ним согласился. Они шли между полей и фруктовых рощ, и негры, работавшие там, провожали их изумленными взглядами. А иные бросали свои лопаты, мотыги или корзины и присоединялись к бунтовщикам. “Спустись с горы, Моисей, — взлетало в небеса. — Освободи мой народ!” На поле, где собирали цветы индиго, женская фигура метнулась, взвихрив юбки, им наперерез, и подхватила под уздцы белую лошадь. — Юра! О, боже мой, это же Юра! Соскочив с лошади, Юра стиснул ее в объятиях. — Анна! Она расплакалась, глядя на него. — Ты сам на себя стал не похож! Где мой прекрасный мальчик? — Нет его больше, — ответил Юра и ладонью отер ее слезы. — Пойдешь с нами? — Конечно! — воскликнула она. И добавила, покосившись на Эрика: — Хоть прослежу, что рядом с тобой не трется всякая черная шваль с плантаций. — Не ты ли работаешь в поле? — возмутился Эрик. Юра рассмеялся, глядя на них. — Анна всю жизнь работала в доме, Эрик, не вини ее за надменность. — Да у него клеймо на щеке, ты только посмотри! — воскликнула она возмущенно. Юра ответил: — У меня его нет только потому, что в доме Леруа клейма не держали. А так-то я тоже беглец, помнишь? Анна не нашла, что возразить, но все же, потеснив бедром Эрика, пошла рядом с Юриным стременем, где до того шел он. А Юре отчего-то полегчало на душе, хотя до этого было тяжело. Словно он направлялся не туда, где должен был свершить месть, а возвращался домой. *** И еще один человек двигался в это утро в сторону поместья Леруа. Виктор Никифоров еще не раз навестил Отабека в его доме на окраине столицы. И в конце концов он явился не один, а со стариком, в котором Отабек, точно так же, как Жан-Жак, моментально узнал дедушку Юры. А узнав, низко поклонился и, прежде чем хоть слово было сказано, произнес: — Господин Плисецкий, я не знаю, доведется ли нам еще хоть раз увидеть Юру. Возможно, его уже нет в живых. Но как бы то ни было, я почту за честь, если вы позволите мне стать вашим зятем. Я люблю Юру и, хоть нам не довелось обручиться, считаю себя его женихом. Я был бы счастлив получить ваше благословение. Тяжело вздохнув, Николай Плисецкий огладил бороду и опустился в кресло. — А если его действительно нет в живых? — Тогда, — ответил Отабек, бледнея, — я надену траур по нему и буду носить его всю жизнь. И все же я надеюсь, что Юра жив и что мы еще соединим наши судьбы. — Мое благословение с тобой, — ответил Николай. — А все остальное зависит от Юры. Николай и Виктор попросили Отабека не предпринимать никаких действий. У них был план, как законно отнять у Жан-Жака Юру, и хоть они не посвящали в него Отабека, он им верил. Но в тот день, когда Отабек узнал, что восставшие на плантациях Леруа рабы движутся в сторону поместья, он не мог больше оставаться дома. Оседлав лошадь, он по знакомой дороге поскакал туда, где испытал столько счастья и столько горя. А Виктора Никифорова и Николая Плисецкого весть о приближении армии рабов застала на постоялом дворе. Народ вокруг волновался — все боялись, что повстанцы на своем пути будут жечь, убивать и грабить. Слухи исчисляли армию сотнями людей. Николай велел развернуть карету, и хоть Виктор и указывал ему на опасность этого предприятия, старик не послушался — так велико было его желание увидеть внука. Отабек об этом ничего не знал. Он гнал коня по дороге так быстро, как только мог — но все же замедлился, когда навстречу ему показался всадник, едущий шагом. Лошадь не казалась уставшей, но ее седок, кажется, едва ли не дремал, не трогая поводья, потому она позволяла себе идти шагом, то и дело останавливаясь, чтобы полакомиться травой у обочины. В этот момент не иначе как сама судьба толкнула Отабека под руку — он остановился, чтобы заговорить с незнакомцем. Тот оказался словоохотлив — он рассказал, что едет из поместья Леруа и что он надсмотрщик с плантаций, где взбунтовались рабы. С замиранием сердца слушал его Отабек, пока они двигались по дороге в сторону, противоположную от той, куда он стремился, но Отабек готов был стерпеть эту задержку. — Так что же, — спросил он, — раб, который раньше прислуживал в доме, не только не погиб на поле, но и устроил бунт? — Да, — мрачно отвечал надсмотрщик. — Выглядит он как ангел, а нрав как у бешеной кошки. Я говорил хозяину — не иначе как сам дьявол вселился в этого мальчишку. Где же это видано — чтобы приличные рабы так себя вели? Каждое слово будто согревало душу Отабека теплом, и огромных усилий стоило ему не начать улыбаться от счастья. Он спросил: — Так куда же вы едете сейчас? Без сомнения, после таких испытаний вам стоило бы дать себе отдых. — Я так и намеревался сделать! — возмущенно воскликнул надсмотрщик. — Но господин Леруа, черти бы его побрали, отправил меня за военными. Что ж, можно его понять — теперь он не доверяем ниггерам, потому не может отправить никого из них. Но я уже немолод, и все эти ужасные события… — Мили через две у дороги будет постоялый двор, — сказал Отабек, осененный внезапной идеей. — Может быть, вам остановиться там, чтобы передохнуть? — Боюсь, у меня нет на это времени, — покачал головой его собеседник. — Эти бунтари совсем рядом. — Я поскачу в город и сообщу шерифу, — заверил его Отабек. — Это наша общая беда, ведь бунт может выплеснуться за пределы владений Леруа. А вы отправитесь дальше после того, как передохнете. Надсмотрщик просиял. Он ни секунды не сомневался в намерениях Отабека — ведь тот выглядел и говорил как джентльмен, да и с семьей Леруа, как понял он из беседы, был знаком. На том они и сошлись — Отабек поскакал вперед, а надсмотрщик, пришпорив лошадь, поспешил к постоялому двору — он устал, был голоден, да и выпить после всего пережитого ему бы не помешало. Отабек же вскоре свернул с дороги на проселочные тропы и, таясь, продолжил свой путь. *** Так сходились их пути в одной точке — доме Леруа. И первыми, кто прибыл туда, были Виктор и Николай. День близился к вечеру. Солнце катилось по небосклону к западной его части, и небо расцветало ярко-алыми красками, обещая, что завтра будет ясный и жаркий день. Обычно в это время двор Леруа оглашался песнями — рабы возвращались с полей и огородов и в своих радостных псалмах благодарили господа за прошедший день. Но сейчас в поместье царила тишина — рабы разбежались кто куда, попрятались, страшась приближения армии бунтовщиков. Кто-то боялся, что рабы с плантаций будут убивать всех на своем пути, а другие опасались быть причисленным к бунтовщикам потом, когда придут власти. Были и третьи — кто рванул навстречу приближающейся армии, почуяв запах воли. Виктор, выйдя из кареты, помог выбраться Николаю, потом обвел взглядом двор, особо остановившись на огромном дереве. — Какого черта вы вернулись? — гневно спросил Жан-Жак, появившийся на крыльце. Виктор, указав на дерево, произнес: — Я слышал, что у вас принято для порки привязывать черных к таким вот деревьям, это правда? — Не твое дело, янки, — огрызнулся Жан-Жак. — Не твое дело, как мы обращаемся с нашим имуществом. — Может, и не мое, — согласился Виктор. — Но не думай, что мир и дальше будет смотреть, как вы здесь издеваетесь над живыми людьми. Грядет война, ты не слышал? Терпение Севера лопнуло. И когда северные штаты вас одолеют — а они одолеют, не сомневайся, — ни одного человека здесь больше не запорют. — Я слышал, — сквозь зубы проговорил Жан-Жак, — что в России тоже есть рабство. И что там белые люди владеют другими белыми людьми. — В мире вообще есть много отвратительных вещей, — мягко согласился Виктор. — Так почему бы вам не поучить жизни своих рабовладельцев? А не лезть в то, о чем вы ничего не знаете? — зло спросил Жан-Жак. — Потому что здесь мой внук, — ответил за Виктора Николай. — И я без него не уеду. Впрочем, скоро он уже будет здесь, не так ли? Поэтому ведь у тебя пистолет за поясом, Жан-Жак Леруа? — Я и вас не постесняюсь из него пристрелить, — ответил Жан-Жак. Но за пистолет он не схватился — положил руку на рукоять и вдруг, будто обжегшись, убрал ее. Вспомнилось, как перед ним, лицом к лицу, стоял Отабек — и как закатились потом его глаза, и расползлось по груди кровавое пятно. И как страшно кричал Юра. Жан-Жак осел на ступеньки крыльца, будто из него разом выдернули стержень, и закрыл лицо руками. — Я никому не хотел причинять зла, — прошептал он. — Меньше всего — Юре. Он был мне дорог… Если бы только он слушался меня… Никто Жан-Жаку не ответил, но оба гостя присели на крыльцо рядом с ним. Они не стали осуждать Жан-Жака вслух — не потому что не считали его виновным, но потому что понимали — он и сам осудит себя в полной мере. Слов утешения, впрочем, тоже никто не произнес. *** Между тем армия Юры и Эрика придвигалась все ближе и ближе, и голоса звенели песнями, а сердца — радостью. Юре хотелось пустить белую кобылку вскачь — что-то вскипало в его душе, какое-то предчувствие счастья, словно там, у дома Леруа, он вновь, как и весной, должен был встретить Отабека. И Юра пытался унять это чувство, не верить в него — мало ли что там слышал Эрик, ведь он, Юра, видел, как Отабека убили, а мертвые воскресать не умеют. Ему не хотелось надеяться, потому что разбитые надежды означали лишь новую боль, а Юра устал ее испытывать. Лишь край солнца оставался виден над горизонтом, и небо потемнело, будто в него разлили чернил, когда копыта белой кобылы и босые ноги взбунтовавшихся рабов ступили на двор перед домом Леруа. Поместье встретило их непривычной тишиной, и несколько мгновений негры робели, глядя на прекрасный господский дом. Но вот Юра повел рукой и сказал: — Делайте что хотите. Вся еда, все ценности, что найдете, ваши. Но людей не обижать. И в господский дом не входить, пока я не велю. И он спешился и пошел к крыльцу. — Мне с тобой? — спросил Эрик. Юра покачал головой. — Сначала я один. Он вошел в пустой холл. Было темно и так пусто, словно люди не жили здесь уже долгое время. Юра с грустью вспомнил, каким светлым и радостным был этот дом, когда живы были Натали и Алан, но тут же отринул эти мысли. Эрик прав. Хорошие господа — это тоже зло, может быть, даже большее, чем плохие. Никакие разговоры о том, что Юра им как сын, не привели к тому, что он получил свободу, а значит, это были всего лишь разговоры. И поэтому он намерен был взять свою свободу сам. В гостиной горел свет — туда Юра и направился, рассчитывая, что застанет там Жан-Жака. Но он ошибся. Хозяина дома в гостиной не было, а находились там два незнакомца, молодой и старый. Юра замер, глядя на них, а они смотрели на него так, словно увидели призрак. — Юрочка, — прошептал наконец старик, и на глазах его блеснули слезы. Молодой же, склонив голову, произнес: — Удивительно похож. — Где Жан-Жак? — спросил Юра. Он не намеревался говорить с незнакомцами и разгадывать загадки — не за этим он сюда пришел. Старик попытался подняться из кресла, в котором сидел, но силы будто оставили его, и он уткнулся лицом в морщинистые ладони. Молодой сказал, не сводя с Юры глаз: — Он у себя в кабинете. Но ты разве не хочешь узнать, кто мы такие, Юра? — Нет, — отрезал Юра и, развернувшись, пошел к лестнице, что вела на второй этаж. Незнакомец рассмеялся ему в спину. — И характер похож, ну надо же. Что ж, поговорим, когда ты закончишь свои дела, Юрочка. — Мне не о чем с вами говорить, — отозвался Юра и пошел вверх по лестнице. — Есть-есть, — добродушно возразил тот. — О Юрии Плисецком, например. — Не знаю такого, — ответил Юра равнодушно. — Узнаешь, — пробормотал Виктор себе под нос, не сводя с него глаз, но Юра его, конечно, не услышал. В кабинете Алана Леруа, когда Юра вошел туда, было почти совсем темно. И все же тень напротив окна он различил — Жан-Жак сидел на подоконнике и смотрел на дверь. — Здравствуй, Юра, — сказал он, и в его голосе Юра услышал нежность и слезы. Скрипнув зубами, он вытащил из-за пояса пистолет. — Зажги свечу. Я хочу видеть твое лицо, когда убью тебя. Чиркнула спичка, и фитиль занялся, осветив заваленный бумагами стол и самого Жан-Жака. Юра невольно вздрогнул: его хозяин — его бывший хозяин! — выглядел так, словно только что встал из гроба или намеревался в него лечь. Осунувшееся бледное лицо, провалы глаз, всклокоченные волосы — вот что увидел Юра. — Я так рад тебе, — выдохнул Жан-Жак. — Я так скучал. Юра рассмеялся. Смех его, злой, невеселый, пленной птицей ударился о стены кабинета и затих, будто сломав крылья. — Да нормален ли ты, Джей-Джей? Еще скажи, что ты любишь меня. — Конечно, — подтвердил Жан-Жак так, словно удивился, что Юра сомневается. — Разве иначе я сделал бы то, что сделал? — Так это, по-твоему, любовь? — спросил Юра, поневоле изумленный. — Ты взял меня силой. Ты порол меня. Ты унижал меня. Ты убил человека, которого я любил, а после сослал умирать на плантации. Где тут любовь, Джей-Джей? Жан-Жак шагнул к нему, и застарелый страх качнул Юру назад — отступить, бежать. Но он остался на месте, лишь шире расставил ноги и крепче стиснул рукоять пистолета. Он больше не боялся. — Ты так изменился, — прошептал Жан-Жак, пожирая его взглядом. — О, Юра, я лишь хотел, чтобы ты принадлежал мне. И ты принадлежал мне, но это была только формальность. Почему я мог бить тебя, истязать, даже убить, но не мог получить твою любовь? — Потому что любовь не так получают, — ответил Юра, глядя ему в глаза. — Но у меня же не было шанса, — сказал Жан-Жак, и голос у него был как у обиженного ребенка. — Ты так быстро влюбился в Отабека. У меня не было ни единого шанса. — Не произноси его имени, — прорычал Юра, — или я выстрелю тебе в лицо! Жан-Жак шагнул назад и вскинул руки, будто сдаваясь. — Прости меня, — прошептал он. — Я все сделал неправильно, о, так неправильно. Я причинил тебе столько боли. И все же я не могу до конца пожалеть об этом, потому что я все еще люблю и хочу тебя, Юра. И за это меня тоже прости. Если сможешь. — Нет, — ответил Юра и вскинул пистолет. Перед глазами все плыло от слез, но руку он держал твердо. — Никогда я тебя не прощу. Я ждал жизни. Я ждал свободы. Я был счастлив. А ты швырнул меня в бездну боли и унижения, но что еще хуже — из-за тебя Отабек мертв. А он был прекрасен, он стоил тысячи таких, как ты. Твоя смерть, Джей-Джей, ничего не искупит, но ты хоть перестанешь марать собой землю, убийца! Жан-Жак шагнул назад, а потом опустился на колени, разводя рубашку на груди. Смерть больше не пугала его — напротив, Жан-Жак хотел ее, как освобождения. Юра стоял над ним, мстительный и прекрасный, и Жан-Жак смотрел на него во все глаза и изумлялся сам себе — как только ему могло прийти в голову, что он может присвоить эту красоту, это своеволие и бесстрашие? Глядя в горящие зеленые глаза, он произнес: — Стреляй, Юра. Я буду счастлив умереть от твоей руки. Еще несколько мгновений прошло, прежде чем Юра закрыл глаза, и стоявшие в его глазах слезы пробежали дорожками по щекам, а подрагивающие губы затвердели. — Да гори ты в аду, — прошептал он. — Но я не буду тем, кто тебя туда отправит. И он, развернувшись, вышел из кабинета, а Жан-Жак обмяк на полу, словно его тело разом лишилось опоры. — Я уже в аду, Юра, — прошептал он. Юра же спустился в холл, глядя прямо перед собой; рука его начала болеть, так сильно он сжимал рукоять пистолета. Он хотел выйти во двор, но из гостиной его окликнули: — Юра, может быть, теперь ты поговоришь с нами? — Нет, — ответил Юра равнодушно. — И советую вам покинуть дом. Я намерен стереть его с лица земли, и мне все равно, будут ли в нем люди. — Юра, Юра, — с укором в голосе произнес Виктор. — Ты расстраиваешь своего деда… Гнев толкнул Юру в грудь так сильно, что он, развернувшись, в два шага подлетел к Виктору и зашипел ему в лицо: — У меня нет деда. Как не было и отца. У меня была только мать, рабыня, что умерла, дав мне жизнь, и ее хозяева, что растили меня, приговаривая, что я им как сын, хотя на самом деле не потрудились даже оформить мне вольные документы. И когда их не стало, я оказался в милости их заносчивого и жестокого сына. А где были вы все это время, а? Где? — закричал он — и невольно скривился от боли, когда оказавшиеся неожиданно сильными пальцы впились ему в подбородок. — Не смей так разговаривать со своим дедом и со мной, мальчишка, — прошипел Виктор. Юра дернулся, вырываясь из его рук. — А ты не смей прикасаться ко мне. Знать вас не знаю. Убирайтесь из дома, или я спалю его вместе с вами. И он вылетел на крыльцо, где его поджидал Эрик. — Ты убил Леруа? — спросил он так обыденно, словно интересовался погодой. Юра содрогнулся. — Нет. Нам нужен керосин и хворост. Я хочу спалить этот дом к чертовой матери. — Вот это мне по душе, — хищно улыбнулся Эрик. — Эй, ниггеры! — закричал он. — Ищите керосин и хворост! Мы устроим большой костер… Вдруг он осекся, пристально вглядываясь в сторону апельсиновой рощи, и Юра, проследив его взгляд, увидел одинокого всадника, что мчался во весь опор в сторону дома. — Не военные ли? — пробормотал Эрик. — Нет, — ответил Юра. — Он один. Вряд ли… Вдруг он замолчал, словно задохнулся, и Эрик, глянув на него, увидел, что Юра прижимает руку к горлу, а глаза у него широко распахнуты. Эрик открыл было рот, чтобы окликнуть его, но Юра вдруг слетел с крыльца — толпа перед ним расступилась, будто море перед Моисеем — и кинулся навстречу всаднику. Он несся, едва касаясь земли, словно за спиной у него выросли крылья; а всадник, на всем скаку остановив коня, спрыгнул на землю и широко развел руки. И Юра влетел в его объятия, а тот подхватил Юру, крепко сжимая, отрывая его от земли; а потом они поцеловались. Тяжкий вздох, почти стон прозвучал рядом с Эриком и, повернув голову, он увидел человека, в котором моментально признал своего хозяина, хотя и никогда его раньше не видел. Жан-Жак Леруа смотрел на обнимающуюся пару, и на лице его была та же смесь отчаяния, гнева и горя, которую Эрик ощущал в себе. — Вот так вот, — прошептал Жан-Жак и, повернувшись, посмотрел Эрику в глаза. — Все было бесполезно, не так ли? — Нет, — грубо ответил Эрик. — Раз он счастлив. А Юра, плача и смеясь одновременно, обнимал Отабека, гладил подрагивающими пальцами его лицо, ловил его губы, и Отабек прижимал его к себе, отчаянно, крепко, словно хотел вдавить в себя навсегда. — Живой, — шептал Юра как безумный. — Любовь моя… живой… — Юрочка, Юра, — бормотал в ответ Отабек, покрывая поцелуями его лицо. — Сердце мое… счастье мое… Со всех сторон на них смотрели улыбающиеся черные лица. Виктор, выйдя из дома, тоже улыбнулся и сказал Николаю, что следовал за ним: — Что ж, может, теперь мальчик смягчится? Кто-то из негров затянул песню. Жан-Жак, неслышно поднявшись на ноги, ушел в дом. А двое так и стояли, обнявшись, словно желали слиться воедино и не расставаться больше никогда. *** Ночь вступила в свои права, и на бархатно-черном небе высыпали звезды, огромные и яркие. Но никто в поместье Леруа не спал. Холл господского дома был забит людьми, и большая часть лиц, что смотрела на вещающего в центре зала Виктора Никифорова, была черной. Юра сидел на софе, и с одной стороны его сидел Николай, а с другой — Отабек, и Юра не выпускал его руки, словно Отабека могли у него отнять. Эрик стоял у двери, привалившись к косяку, с таким видом, будто ему невыносимо скучно. Жан-Жака в гостиной не был — он в кабинете своего отца подписывал один вольный документ за другим. — Таким образом, — закончил свою прочувствованную речь Виктор, — вам будет опасно и неразумно продолжать то, что вы начали. В конце концов по ваши души вышлют военных, и тех из вас, кого не убьют, вернут в оковы. Однако, став вольными людьми, вы можете отправиться на Север, и те из вас, кто жаждет продолжить благородный путь освобождения своих братьев, будут радостно приняты в войсках Федерации. Он замолчал. После небольшой паузы в тишине, нарушаемой лишь шепотками переговаривающихся рабов, прозвучал низкий угрюмый голос Эрика: — Так война все же будет? — Будет, — ответил вместо Виктора Отабек, поднимаясь на ноги. С болезненным уколом в сердце Эрик увидел, как Юра не сводит с него глаз. — И я намереваюсь вступить в армию. Юра… — Я с тобой, — перебил Юра. — Во-первых, я не намерен тебя отпускать одного. Во-вторых, все это должно прекратиться. — Ты веришь в это? — спросил Эрик, теперь глядя только на Юру. Тот впервые за вечер оторвал взгляд от Отабека и посмотрел на Эрика. — Да. Раз Отабек так говорит — значит, это правда. — Ну, а я верю тебе, — вздохнул Эрик. — Что ж, поедем на этот ваш Север. Негры начали расходиться, возбужденно переговариваясь, и Эрик подошел к Юре и осторожно коснулся его плеча. — Надо поговорить, — сказал он негромко. И добавил, посмотрев в лицо Отабеку: — Ты же не против? — Нет, — ответил Отабек, встречаясь с ним взглядом. — Эрик, верно? Спасибо тебе. Эрик отвел глаза, неожиданно смутившись. — Не благодари меня, Юра все сделал сам. Я даже не буду грозить тебе расправой на случай, если ты обидишь его — он разделается с тобой сам. Потому что он… — Воин. Они сказали это одновременно и посмотрели друг на друга с пониманием в глазах. Юра же, залившись краской, сердито сказал: — Бросьте вы это, — и, ухватив Эрика за локоть, повлек его прочь. — Что ты мне хотел сказать? Они вышли во двор. Откуда-то тянуло дымом, и Юра вдруг ощутил страшный голод, какого не чувствовал уже очень давно. Ему вдруг показалось, что все это время, с той минуты, как Отабек упал с кровавой раной в груди, и до той минуты, когда они встретились вновь, он был словно мертв — существовал как оболочка себя, не чувствуя вкуса пищи, не ощущая радости, горя, боли, ничего, кроме раздирающей грудь ненависти. А теперь он ожил. — Этот парень выглядит надежным, — сказал Эрик. Юра улыбнулся. — Он такой и есть. — Мне будет не страшно оставлять тебя у него в руках. Юра посмотрел на него вопросительно. — Это звучит так, как будто ты не поедешь с нами на Север. — Нет, — покачал головой Эрик. — От меня не слишком много пользы будет в армии, поверь мне. — Он дотронулся пальцем до своей щеки. — Беглец, помнишь? Юра покачал головой. — Бунтарь, — поправил он. Потом обнял Эрика за плечи и притянул к себе. — Хорошо, что мы встретились. Эрик обнял его в ответ. — В мире так много зла, Юра, — сказал он. — И так много несчастных людей. Вот что я скажу тебе — я верю в тебя. Ты не забудешь о несчастных только потому, что сам обрел счастье. — Клянусь тебе в этом, — ответил Юра. Тем временем Отабек в доме поднялся на второй этаж, ведомый не столько любопытством, сколько тщательно спрятанным желанием найти комнату Юры, взглянуть один раз — первый и последний — на то место, где его любимый провел большую часть своей жизни. Но до комнаты Юры он не дошел — внимание Отабека привлек свет, падающий из полуоткрытой двери кабинета. Там Жан-Жак ставил сургучную печать на документ. Когда Отабек вошел, он сказал, не поднимая головы: — Это последняя. Отабек окинул взглядом огромную стопку документов. — Никогда бы не подумал, что ты сделаешь это. — Я хочу спокойно спать по ночам, — ответил Жан-Жак. — А эта роскошь давно стала мне недоступна. — Он взял один из документов, лежащий в стороне, и протянул его Отабеку. — Вот то, чего ты хотел. Может, это хоть немного искупит мою вину. Дрогнувшей рукой Отабек принял бумагу. Буквы прыгали перед глазами, и все же он смог прочитать несколько слов, в том числе имя Юры. — Он может считать себя свободным человеком, — проговорил Жан-Жак. — Впрочем, он ведь всегда считал себя таковым, верно? Отабек сжал пальцы так, что бумага хрустнула. Он так долго мечтал об этом моменте, что ему казалось, что сейчас его сердце остановится. — Прошу, не ненавидь меня, — попросил вдруг Жан-Жак, и голос его прозвучал почти жалобно. — Я ведь тоже любил его. Но ты опередил меня. Тебе ведь повезло — ты получил его любовь. Разве я не заслуживаю прощения? — Всякий, кто раскаивается, заслуживает прощения, — тихо произнес Отабек. — Но я не могу простить тебя, Жан-Жак. Хотел бы, но не могу. Я не ненавижу тебя. Но и прощения от меня не жди. И он вышел, крепко сжимая в руках Юрины вольные документы. А когда он спустился в холл, Юра как раз входил в двери, и яркий свет луны обрисовывал его силуэт и зажигал золото в волосах. Отабек замер, пораженный этой красотой в самое сердце, на мгновение у него перехватило дыхание. Без слов, ибо слов у него не было, он протянул Юре бумаги. Юра стремительно подошел к нему, схватил документы, вперил в них взор. Краска медленно отлила от его лица. — Свободный, — пробормотал он. Отабек протянул к нему руки, но тут же уронил их. — Юра, — позвал он, и когда Юра поднял на него взгляд, спросил: — Ты станешь моим мужем? — Конечно, — ответил Юра. — Я ничего так не хочу. *** Они поженились спустя несколько часов, потому что Юра заявил, что не согласен больше ждать. В своих старых вещах, что по-прежнему хранились в его комнате, Юра нашел свежую рубашку и брюки, но не стал надевать ни туфель, ни сюртука. “Я не из господ”, — сказал он. Венчать молодых позвали старого вольноотпущенного негра, что исполнял для рабов обязанности священника и так и не покинул поместье, хотя и был свободен, потому что ему некуда было ехать. И вот Юра и Отабек в окружении десятков черных лиц стояли перед ним, взявшись на руки, и старик читал: — “Путь праведника труден, ибо препятствуют ему себялюбивые и тираны из злых людей. Блажен тот пастырь, кто во имя милосердия и доброты ведёт слабых за собой сквозь долину тьмы. Ибо именно он и есть тот, кто воистину печётся о ближнем своём и возвращает детей заблудших. И совершу над ними великое мщение наказаниями яростными, над теми, кто замыслит отравить и повредить братьям моим. И узнаешь ты, что имя моё Господь, когда мщение моё падёт на тебя…” Свадебный пир устроили прямо во дворе дома — расставили жаровни, и аромат жареного мяса и курицы разносился далеко над поместья, щекоча ноздри и желудки. Бывшие рабы, с этого дня получившие свободу, подходили к Юре и Отабеку, жали им руки, обнимали и поздравляли, а Анна долго плакала, спрятав лицо у Юры на плече, и говорила, как она рада за него. Их отвели в одну из хижин, что стараниями Анны и других женщин была убрана цветами и тканями так красиво, что не уступила бы спальне в богатом доме. Во всяком случае, так казалось Юре — он был настолько счастлив, что лег бы с Отабеком и на голой земле. Эрик не был среди тех, кто провожал молодых на их брачное ложе. Когда они ушли, а оставшиеся были слишком заняты пиром, он поднялся на ноги и тихо двинулся в сторону конюшен. Он седлал лошадь, когда женский голос окликнул его: — Куда убегаешь? — Я не убегаю, — ответил Эрик, не оборачиваясь. — Я свободный человек теперь, волен ехать куда зовет сердце. — Врешь ты все, — Анна подошла к нему и положила ладонь на луку седла. — Если бы ты направлялся туда, куда зовет тебя сердце, ты бы никуда не уехал. — Много ты понимаешь, — проворчал он. — Ты хоть простился? — спросила она строго. Он кивнул и тогда она, вздохнув, сказала: — А я не знаю, куда мне податься, что делать со своей свободой. Никогда не мечтала о ней. А теперь не хочу оставаться здесь. Будто что-то толкает внутри. Знаешь, что это? — Душа, — ответил Эрик. — Душа, обретшая свободу, что отрастила крылья и теперь не оставит тебя в покое. — Так, может, я могу поехать с тобой? — спросила она, глядя на него. Эрик пожал плечами. — Тут много лошадей. А дорогу указывать я тебе не волен — хочешь, поезжай по той же, что и я. — Так и сделаем, бунтарь, — сказала она и улыбнулась ему. А Юра и Отабек в убранной цветами хижине сидели на кровати друг напротив друга, и Отабек сжимал руки Юры в своих и смотрел на него, ласкал взглядом с ног до головы, отчего на щеках Юры вспыхивал яркий румянец. Отабек смотрел и не мог отвести взгляда, не мог насмотреться, хотя ему и хотелось коснуться уже Юры, обнять его как своего супруга. И все же он не мог двинуться с места, пока Юра не заговорил хриплым, срывающимся голосом: — Отабек, ты ведь знаешь, да, что Джей-Джей… Отабек вытянул руку раньше, чем успел подумать, положил ее Юре на губы и наконец придвинулся ближе, притягивая его к себе. — Я знаю, что Жан-Жак принуждал тебя к тому, чего ты не хотел. Ты чист и передо мной, и перед собой, Юра, не сомневайся в этом. — Я боялся, что ты не захочешь прикасаться ко мне, — прошептал Юра и потянулся к его губам. — Но это была минута слабости. Никогда больше не усомнюсь в тебе, Отабек. — Юра, сокровище мое, — прошептал Отабек и поцеловал его. Юра вздрагивал в его руках, цеплялся за плечи, стаскивая с Отабека рубашку, а когда тот оказался обнажен по пояс, Юра уронил его на кровать и снял с него штаны. — Теперь смотри на меня, — велел он, и Отабек смотрел — смотрел, как Юра расстегивает свою рубашку и стягивает ее с плеч, как показывается из-под одежды кожа, покрывшаяся золотистым загаром, тело, из тонкого и хрупкого ставшее сильным и жилистым; смотрел, как Юра снимает с себя брюки, обнажая красивые узкие бедра и длинные ноги. Он так изменился, его Юра, он обрел ярость и силу, и в то же время узнал столько боли… На мгновение Юра развернулся спиной к кровати, чтобы убрать одежду, и Отабек увидел следы плети на его спине — грубые, некрасиво зажившие рубцы. Он застонал вслух, словно это по нему прошлась плеть, и Юра немедленно кинулся к нему, ни мгновения не стыдясь своей наготы. — Не смотри туда, — попросил он, обнимая ладонями лицо Отабека. — Почему? — спросил тот. — Некрасиво. Отабек обнял Юру и потянул его на себя, укладываясь на спину. — В тебе нет ничего некрасивого, — сказал он страстно. — Не стыдись этих шрамов, Юра. Стыдиться их должен не ты. Он прижал Юру к груди и провел ладонью по его спине, ощущая грубые рубцы пальцами. Юра тихо застонал ему в ухо, обжигая горячим дыханием, и тогда Отабек перевернулся, подминая его под себя. — Никогда не сделаю тебе больно, — прошептал он в горящее румянцем лицо. — Если ты не хочешь или боишься — скажи мне, Юра! Тот замотал головой, разбрасывая по подушке золотистые пряди. — Я очень тебя хочу, — выдохнул он, не сводя с Отабека глаз. — С того дня, как ты впервые поцеловал меня. Хочу, чтобы ты касался меня как любовник. Я ничего не боюсь, Отабек. Рвано выдохнув, Отабек прижался губами к его губам. А потом начал покрывать поцелуями лицо Юры, его шею, плечи, острые ключицы, грудь, живот, бедра. Юра стонал под ним и выгибался всем телом, теряясь в ощущениях, которых до этого мгновения совершенно не знал. Так вот как это ощущается — когда тебя касается любимый человек, когда тебя ласкают по твоей воле и с твоего желания. Отабек же тем временем взял оставленное для них ароматное масло и вылил на ладонь; рука его скользнула между бедер Юры, и тот развел ноги — в первый раз по своей воле. — Скажи мне… — прошептал Отабек, когда его пальцы нашли сжатый вход, и Юра выдохнул, прикрывая глаза. — Да что же ты все сомневаешься… — пробормотал он. Пальцы плавно двигались внутри него, разжигая в теле незнакомый жар, и Юра стонал, и тянулся к Отабеку, обнимал его за шею, гладил по мокрым от пота плечам, целовал его сухие горячие губы. — Давай же, — шептал он, выгибаясь от мучительного наслаждения, что проходило по его телу, — давай же, войди в меня, я так хочу, я так долго ждал… — Не спеши, — шептал в ответ Отабек, лаская его пальцами так, что у Юры звезды загорались перед глазами. — Нам некуда спешить. Не хочу причинить тебе боль. — Ты просто хочешь замучить меня, — стонал Юра, и Отабек нежно смеялся в ответ и целовал его прикрытые глаза. И когда Юра готов был уже взорваться от мучительного наслаждения, что нарастало внутри него, не находя выхода, Отабек мягко вытащил пальцы и притянул Юру ближе, обнял крепко-крепко и прижался лбом ко лбу. — Я так долго этого ждал, — прошептал он, гладя Юру по бедрам, и от его ласковым движений, от низкого, рокочущего голоса Юра содрогался всем телом. — Я тоже, — ответил он. — Прошу тебя, Отабек… — Не надо просить, — покачал головой Отабек. — Я все сделаю, любовь моя. Все для тебя. И он толкнулся вперед, в Юрино подготовленное, распаленное тело, и сразу вошел до конца, выбив из груди Юры дыхание. Они спаялись, слились в единое целое. Юра смотрел в бездонные черные глаза над собой, и ему казалось, что он проваливается в глубокое ночное небо. А потом Отабек начал двигаться, и Юра заметался под ним, вскрикивая, едва выдерживая острое, сладкое наслаждение, что прошивало тело с каждым движением его возлюбленного. Если бы в эти мгновения Юра мог думать и вспоминать, он бы, возможно, подумал бы о том, насколько единение на ложе любви с Отабеком не было похоже ни на что, испытанное с Жан-Жаком. Юра ни мгновения не желал делить ложе со своим господином, а под Отабеком он умирал от счастья и любви. Любовь заполняла его сердце, разливалась в груди, и так ярко, так невыносимо было наслаждение, что Юра начал кричать, подаваясь Отабеку навстречу, цепляясь за его плечи. А Отабек стонал с ним в унисон и двигался в нем, и они были будто единое целое, сцепленные друг с другом навеки, повязанные своей огромной, пережившей все испытания любовью крепче, чем могли связать их любые оковы — и свободные благодаря ей настолько, что никакой закон не мог бы их этого лишить. И в то мгновение, когда в черноте неба перед зажмуренными Юриными глазами запылали яркие звезды, он наконец ощутил их в полной мере — бесконечную любовь и безграничную свободу, которую никакая сила теперь не сможет у него забрать. Послесловие Юра и Отабек прожили долгую и счастливую жизнь, ни на мгновение не омрачив свое прекрасное чувство внутренними дрязгами. Вскоре после свадьбы они покинули поместье Леруа вместе с Николаем Плисецким и Виктором Никифоровым, и теми неграми, что захотели уехать с ними. В Нью-Йорке, где находилась временная резиденция господина Плисецкого, Юре наконец восстановили его родовое имя, и там же в городской ратуше они с Отабеком утвердили свой союз в глазах закона. Николай очень хотел отвезти внука в Россию, но начавшаяся война не дала им этого сделать. Отабек и Юра вступили в армию Федерации и бок о бок прошли всю военную кампанию. К счастью, война не стоила им жизни и даже каких-либо серьезных ранений, словно судьба, всласть испытав их на прочность, наконец решила, что они заслуживают счастья. После войны Юра и Отабек недолго оставались в Штатах — они уехали в Россию, где прожили какое-то время, а потом вместе с Виктором отправились в загадочную и прекрасную Японию. Виктор так никогда и не покинул более эту страну, обретя там свою любовь и жизнь. А Юра и Отабек много путешествовали — они объехали Индию и Китай, исколесили всю Европу и даже побывали в Африке. Несколько раз они возвращались в Россию, но после того, как дедушка Юры скончался, навсегда покинули ее и вернулись в Америку, где и прожили до конца своих счастливых, полных любви дней. И если Юра о чем и жалел в своей жизни, так это о том, что ему так и не удалось больше встретиться со своим другом Эриком, и даже новостей никаких о нем Юра так больше никогда не получил. Эрик и уехавшая с ним Анна так и исчезли без следа. Возможно, их поглотил огонь войны, но Юра искренне верил, что такой человек, как Эрик, не позволит уничтожить себя так просто. А более ни о чем Юра не сожалел. И никогда до самого конца своих жизней ни Юра, ни Отабек не вспоминали Жан-Жака Леруа ни вслух, ни мысленно. А Жан-Жак Леруа остался в своем поместье один в окружении самых старых и самых преданных слуг. Никто не тревожил его одиночество, да Жан-Жак и не хотел этого. Возможно, он так и зачах бы в своем поместье, но нагрянувшая война призвала его в ряды армии Конфедерации, как и Микеле Криспино. На счастье, Микеле не пострадал в сражениях, и после войны они с сестрой подались из разоренных краев на Север, где их уже ждали Эмиль Неколя и Мила Бабичева. Так они и остались жить вчетвером; и тоже никогда за всю жизнь так и не увиделись больше с Юрой и Отабеком, хотя иногда Мила писала Отабеку письма, а он отвечал, если почта находила его. Что же до Жан-Жака, то он не увидел конца войны и падения Конфедерации. Через два года от начала военных действий Жан-Жак получил тяжелое ранение в живот и долго умирал в госпитале в Атланте, терзаемый лихорадкой и бредом. В его агонии к нему являлся юноша, красивый и бледный, как ангел, и Жан-Жак тянулся к нему и просил прощения, но взгляд юноши оставался горек и гневен, и Жан-Жак понимал — прощения ему нет. За день до смерти Жан-Жак попросил позвать священника, а когда тот явился, долго говорил с ним, и слезы катились из его глаз. “Мне не будет прощения, святой отец, — шептал Жан-Жак. — Слишком большое зло я сотворил”. “Сын мой, — ответил ему священник, — для Господа нет слишком большого зла. Нет границ его прощению для того, кто искренне раскаивается”. “Но они, — говорил Жан-Жак, задыхаясь, — они не простили меня”. “Потому что они люди, — был ему ответ. — Но сейчас что тебе до людей? Молись о Господнем прощении, сын мой. Милость его на тебе”. И когда священник ушел, Жан-Жак впервые за последние годы ощутил покой на душе. И, отвечая душе, успокоилось и тело — жар наконец спал, боль перестала терзать Жан-Жака. Наступали его последние часы, и они были милосердны — он плыл по мягким волнам забытья, постепенно соскальзывая в смертную тень, и перед глазами его вставали счастливые картины прошлого: его родители, двор, залитый солнечным светом, веселые лица рабов, смеющиеся глаза маленького Юры, веселые игры с близнецами Криспино, добрый взгляд Отабека и красивое, полное любви лицо Изабеллы. А в последний час ему явился ангел. Склонился над ним, уронив на лицо Жан-Жака пряди черных волос, улыбаясь ему полными слез синими глазами. Потом ангел коснулся поцелуем его лба, и Жан-Жак услышал нежный шепот: — Спи, Джей-Джей, любовь моя. Я буду беречь твой сон. — Белла… — прошептал он. И с этим именем на губах жизнь оставила Жан-Жака Леруа. Его хоронили редкие сослуживцы, священник и Изабелла Янг в черном платье и траурной вуали. Ее прямая статная фигура долго еще возвышалась над могильным холмом, даже когда все остальные уже покинули место захоронения. — Это его невеста, — объясняли друг другу сослуживцы Жан-Жака, и Изабелла не опровергала их слова. Она никогда не вышла замуж, предпочтя после войны, разорения родного края и смерти не пережившей голода и болезней матери удалиться в монастырь. Но перед этим она все же успела поставить на могиле Жан-Жака надгробную плиту с его именем и годами жизни, и помимо того — всего одним словом. Освобожденный.