Освобожденный

Тем временем Жан-Жак Леруа в своем поместье знать не знал, какие тучи собираются над его головой; но если бы и знал, вряд ли встревожился бы. Юру увезли, и, казалось бы, с ним должно было покинуть Жан-Жака и смятение души. Но покой и прежняя веселость не вернулись к нему. Если бы кто-то из знавших Жан-Жака ранее посмотрел на него сейчас, то решил бы, что вся жизнь покинула этого когда-то шумного и неугомонного человека. Его перестали навещать друзья — кто-то, подобно близнецам Криспино, сам, а кого-то, подобно Изабелле, он отвадил от себя. Большой дом опустел — Жан-Жак сослал на огороды и поля почти всех слуг, оставив только кухарку и лакея, а кого-то даже и продал. Он стал резок с рабами, и хотя никого, кроме Юры, в поместье больше не выпороли, Жан-Жака начали бояться. Жан-Жак почти не выходил из дома, и лицо его без солнечного света осунулось и побледнело, и часто было черным от щетины. Он мало ел, зато все больше пил. Он почти перестал разговаривать хоть с кем-то. Единственными людьми, кто все еще навещал Жан-Жак, были его управляющий и юристы. Дела у Леруа шли все хуже и хуже. Урожай сахарного тростника и индиго был хорош, и можно было продать лес, но покупателей становилось все меньше, а те, что оставались, почуяв наживу, предлагали совсем уж бросовые цены. Управляющий пытался объяснить Жан-Жаку причины — это политические дела, говорил он, Север пытается диктовать свои условия, — но Жан-Жак не давал ему договорить. — Не желаю слушать про Север, — рычал он. — Что еще? — Если бы вы могли поучаствовать, — смиренно говорил управляющий. — Пообщаться с нужными людьми… Но Жан-Жак не желал, да и не мог общаться с нужными людьми. Ему грозит разорение? Да бог с вами, неужели же с его плантациями ему может грозить разорение? Но сильнее этой уверенности было нежелание шевелиться. И Жан-Жак думал порой — что ж, пусть он разорится. Пусть останется нищим. Может быть, он это заслужил? Первые несколько дней после отъезда Юры он часто слышал вечерами пение — негры завывали возле своих хижин что-то протяжное, тоскливое. В конце концов, не выдержав, Жан-Жак спросил у кухарки, что это такое. — О, это поминальные песни, — ответила она и тоже замычала под нос что-то невыносимо тоскливое. — По кому? — раздраженно спросил Жан-Жак. — Моих родителей вы уже оплакали, а больше никто не умирал. — Как же, умер, — возразил кухарка. — Этот юноша, которого любил Юра. И она посмотрела на Жан-Жака таким взглядом, что он отступил на шаг. За такие взгляды на хозяина любой раб заслуживал порки. Но Жан-Жак малодушно сбежал от нее, от женщины, что была в полном его подчинении, от ее холодного презрительного разочарования. Никто из рабов не говорил с ним — а ведь он помнил, как старый папин слуга вслух критиковал отца за то, что тот надел не тот костюм; или как нянечка матери — нынче старухи уже не было на свете, к счастью, она не пережила свою любимицу — распекала ее, взрослую женщину, будто девчонку, за то, что слишком часто ездит верхом по-мужски. Но Жан-Жака рабы сторонились. Он разочаровал их как хозяин. Засыпая то в гостиной на софе, то в кабинете отца, Жан-Жак постоянно видел беспокойные, тревожные сны. Но самые страшные кошмары приходили к нему, когда он ложился в своей спальне. Ему снилось, что он просыпается, и Юра лежит рядом. Жан-Жак тянется к нему, но когда он касается Юриного плеча, тот заваливается ничком, и взгляду Жан-Жака открывается его спина: сплошное кровавое месиво, в котором копошатся могильные черви. Он просыпался с воплем и долго еще не мог отделаться от ощущения, что черви ползают по нему. Ему снилось, что Отабек заходит к нему в спальню, а Жан-Жак знает, что он мертв, и дикий ужас охватывает его. Лицо Отабека искажено ненавистью и болью, глаза — два черных провала. Он подходит к Жан-Жаку, сгребает его за грудки, трясет и рычит в лицо одно только слово: “Отдай!” И часто, очень часто Жан-Жаку снилось — и это был самый страшный сон, потому что он более всего походил на реальность — что он просыпается, встает, выходит из спальни. И дом его пуст, окна зияют разбитыми стеклами, как пустые глазницы черепа, и все искорежено и сожжено, и пол истоптан грязными сапогами, словно по нему прошлась армия. А снаружи поют негры, и их голоса, сливаясь в тоскливом порыве, гремят все выше, все громче, взлетая в небо, и вскоре ничего уже не слышно за этим грохотом. — Кого они оплакивают? — спрашивает Жан-Жак, и кто-то отвечает шепотом, но так, что ему все слышно: — Тебя, Джей-Джей. И он оборачивается, чтобы увидеть того, кто говорит, и всякий раз не видит. Сны эти были настолько горьки и ужасны, что вскоре Жан-Жак перестал ночевать в своей спальне, предпочитая гостиную и кабинет — здесь его хотя бы не терзали кошмары. Со временем Жан-Жака начала терзать бессонница. Утомленный и измученный, он лежал в темноте гостиной или кабинета, смотрел в темный потолок или в черное небо за окном, и в голове его роились воспоминания, не дающие покоя. Он вспоминал с горькой, болезненной ясностью, как в начале лета они ехали с Отабеком через апельсиновую рощу и как сияло над ними ласковое синее небо. Вся жизнь лежала перед ними, и счастье было так близко — руку протяни. Он вспоминал, как впервые заметил взгляды, что Отабек кидал на Юру: ошеломленные, полные безоговорочного восхищения, словно Отабек видит нечто, подобного чему никогда не встречал в своей жизни. Тогда Жан-Жак и сам будто бы увидел Юру заново — повзрослевшего, распустившегося, будто бутон белой розы. Такого яркого, такого красивого. Он походил на солнце в выцветшем до белизны летнем небе. И только взгляд остался тем же, что Жан-Жак помнил с детства — яростным, неистовым. Рабы не должны смотреть так, но Юра никогда и не смотрел как раб. Тоска и отчаяние вползали в сердце Жан-Жака. О, если бы можно было каким-то чудом повернуть время вспять! Он бы все сделал по-другому, он бы… Но на этой мысли он останавливался, боясь следовать дальше. А сделал бы он по-другому? И что бы он изменил? Не стал бы притязать на Юру? Освободил бы его и отдал его руку Отабеку? Или просто не пригласил бы Отабека с собой, когда поехал домой — в надежде на то, что, может быть, теперь ему удастся завоевать сердце Юры? Жан-Жак не знал, сколько прошло недель, когда на пороге его дома вновь появилась Изабелла. Началась осень, ясная, сухая; днём солнце всё ещё жарило совсем по-летнему, но несмотря на это, Изабелла была одета в глухое чёрное платье, и на мгновение Жан-Жаку показалось, что это один из его страшных снов. Он принял ее на веранде, потому что вдруг устыдился своего дома, темного и запущенного. Еле удалось докричаться слуги, чтобы им подали напитки и фрукты. Изабелла казалась печальной и строгой, и какой-то удивительно деловитой, какой Жан-Жак ее раньше не видел. — Ты так и сидишь тут совсем один, Джей-Джей, — сказала она, глядя на него с грустью. Он, ужасно стыдясь своей щетины и мятой одежды, ответил: — Очень много дел, дорогая Изабелла. Воюю с финансами, а я не силен на этом поле боя. Он улыбнулся, но она улыбку не вернула. — Отец мой скончался, — сообщила она ровным голосом, и Жан-Жак вздрогнул. — Белла, дорогая… Мне так жаль. — Не стоит, Джей-Джей, — она наконец улыбнулась, глядя на него. — Мы с матушкой наконец свободны от его тирании, а уж насколько свободнее вздохнули наши рабы, и говорить не приходится. Жан-Жак молчал, не зная, что можно сказать на это. По правде говоря, ему совершенно не жаль было старика Янга, но его смутило, как свободно и спокойно сказала об этом Изабелла. — Так что я решила, что могу навестить тебя, — продолжала говорить Изабелла, улыбаясь. — Видишь ли, после той истории с поимкой беглого раба папа отчего-то решил, что ты плохая для меня компания, и мне было запрещено навещать тебя даже в сопровождении. Не думай, что я перестала ездить к тебе по своей воле. Однако Жан-Жак почти ничего не услышал из ее слов, кроме тех, что касались поимки беглого раба. Его будто дернули мясницким крюком под ребра — так больно и страшно стало ему от этих слов и от того, как равнодушно произнесла их Изабелла. — Я никогда так не думал, — ответил он машинально. — Я соскучилась по тебе, — сказала Изабелла просто. Жан-Жак посмотрел на ее маленькую ручку, затянутую в шелковую черную перчатку. Потом, решившись, взял узкую ладонь, поднес к своим губам и поцеловал. — Я тоже, дорогая моя Белла. С этого дня Изабелла стала навещать его постоянно и, более того, заставляла его тоже покидать поместье. В первую очередь, конечно, Жан-Жаку предстояло съездить на поминки ее отца. Одетый в не новый, но хорошо на нем сидящий и тщательно вычищенный черный костюм, гладко выбритый, аккуратно причесанный, Жан-Жак наконец нашел в себе смелость встать перед зеркалом — чего он старательно избегал все последние недели. Он удивился, увидев, что побледнел и слегка осунулся. Удивительным образом это ему шло, придавая некую интересность чертам его красивого лица. Если раньше его цветущий вид безоговорочно выдавал в нем полного жизни сельского обитателя, то теперь он выглядел как благородный европейский аристократ — он видел таких на портретах в старинном замке рода Леруа во Франции. Но, посмотрев на себя, Жан-Жак не смог, как раньше, насладиться собственной красотой. Ужас оттолкнул его от зеркала — в изменившемся своем лице он увидел не красоту, а отпечатки нечистой совести. Его отражение будто кричало ему: “Посмотри, что ты наделал!” И Жан-Жаку неистово захотелось запереться в отцовском кабинете и опрокинуть в себя несколько стаканов виски, а никак не ехать куда-то, где ему придется общаться с другими людьми, которые — в этом Жан-Жак был уверен — все знают, что он сотворил, и осуждают его. Но, разумеется, Жан-Жак справился с собой и поехал в поместье Янгов — он обещал Изабелле, а нарушить обещание, данное девушке, он не смог даже если бы лежал при смерти. Янги приняли его радушно: Изабелла была попросту счастлива его видеть, а госпожа Янг, удивительно похорошевшая в трауре, смотрела на него с некоторой, как показалось Жан-Жаку, надеждой, хотя он не знал, в чем причина. Да и во взглядах гостей Жан-Жак не увидел осуждения; да и откуда бы было ему взяться? История о том, что из поместья Леруа пытался бежать раб, разумеется, облетела округу, но для плантаторов это была не более чем история о неблагодарном мальчишке, который, несмотря на всю проявленную к нему доброту, пытался обмануть своего хозяина и получил по заслугам. А что при этом был застрелен какой-то янки — ну так что с того? Нечего тянуть руки к чужому добру. Эти янки совсем уже забылись в своей безумной идее, что всех негров надо освободить. А брата и сестры Криспино на поминках не было, так что ни одного осуждающего взгляда Жан-Жаку не досталось. После поминок Изабелла начала навещать Жан-Жака едва ли не каждый день. Они проводили вместе часы, сидя на веранде, гуляя или катаясь верхом, и он оживал рядом с ней. Изабелла изгнала из его дома мрак, и все чаще Жан-Жак думал, что, возможно, она изгонит мрак и из его души. Однажды, когда они сидели на берегу пруда на подстеленном покрывале, с корзинкой для пикника, Жан-Жак сказал, улыбаясь: — Как бы тебе не скомпрометировать себя, дорогая Белла. Ты так много времени проводишь со мной… Она беспечно пожала плечами. Она все еще носила траур, и черное одеяние все больше и больше раздражало Жан-Жака. Ничего, пройдет какой-то год — и она снова наденет яркие платья. Думать об этом было приятно. — Говорят, что подмоченная репутация делают женщину интереснее, — сказала она, глядя на Жан-Жака смеющимися глазами. — Не все же плохим мужчинам быть интересными. — Но я не хочу, чтобы ты была интереснее, — отозвался Жан-Жак, улыбаясь. Изабелла надула губы. — Какой ты бессовестный, Жан-Жак. Почему же? — А вдруг ты будешь вызывать все больше интереса и забудешь своего бедного скучного Жан-Жака? Изабелла рассмеялась. — Не бойся, в моем сердце всегда останется местечко для тебя. — Но я бы хотел занимать все твое сердце. — И он взял ее за руку. — Дорогая моя Белла. Ты станешь моей женой? Она смотрела на него, чуть склонив голову, и лицо ее потихоньку расцветало нежной счастливой улыбкой. А Жан-Жак сжимал ее руку, чувствуя, что сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть из груди. — Джей-Джей, — выдохнула она, — конечно. Жан-Жак был уверен, что госпожа Янг будет против скорой помолвки — ведь ее супруг был похоронен совсем недавно. Но, к его удивлению, она пришла в восторг, когда он явился к ней, чтобы просить руки Изабеллы. Помолвку назначили на следующей неделе. Жан-Жак не мог припомнить, когда он в последний раз был так счастлив. Казалось бы, совсем недавно вокруг были только мрак и смерть, и вот мир будто расцвел: красками, вкусами, запахами. Он вернул слуг в дом, чтобы привести его в порядок. С кухни снова потянуло запахами еды, а с полей и огородов зазвучали песни. Накануне помолвки Жан-Жак уехал в столицу — надо было встретиться с юристами, а заодно он хотел купить кольцо для Изабеллы. Он подарил ей обручальное кольцо матери, красивое и дорогое его сердцу; но к сожалению, оно Изабелле было велико, и ей приходилось носить его поверх перчаток. Жан-Жак хотел привезти ей что-то новое и прекрасное. А сделав все дела и выбрав самое восхитительное и самое дорогое в ювелирной лавке кольцо, он зашел в салун, решив, что может и вознаградить себя за полный трудов день. И уже сев за столик и вытянув уставшие ноги, Жан-Жак увидел, как из-за стойки поднялся и пошел к выходу… — Отабек! — воскликнул Жан-Жак и вскочил, роняя стул, вне себя от радости. Все будто стерлось из его памяти, словно ничего не произошло, и Отабек был жив, и они были друзьями… Человек не остановился, не обернулся, спина его не вздрогнула — он просто вышел из салуна. Окрик не остановил его — разумеется, потому что это был не Отабек, не мог быть Отабек. Ведь Отабека не было в живых, и именно Жан-Жак был тем человеком, который оборвал его жизнь. Жан-Жак не помнил, как добрался до своего номера в гостинице. Кошмары не терзали его уже какое-то время, но этой ночью они вернулись: он снова видел Юру с истерзанной спиной, снова видел мертвые глаза Отабека, вновь слышал заунывное пение негров, что оплакивали Жан-Жака. И еще ему приснилось, что он сидит на берегу пруда и держит в руках ладонь Изабеллы. Но когда он поднял глаза на ее лицо, сквозь него проступили черты Юры — чуть нахмуренные брови, крепко сжатые губы, зеленые глаза. — За что, Джей-Джей? — спросил он, глядя на Жан-Жака. Жан-Жак проснулся в слезах. И долго еще не мог перестать думать о том, что Юра должен был получить свободу — и услышать от Отабека те же самые слова, что Жан-Жак сказал Изабелле. Помолвка должна была состояться в доме Янгов. Был объявлен прием, правда, без бала — все же семья пока носила траур. Гости, без сомнения, догадывались о причине собрания — новости в этих краях разлетались быстро; но если кто и осуждал госпожу Янг и Изабеллу за поспешность, то тихо, да и не вполне всерьез. Господина Янга никто особенно не любил, а Изабелла пока все же не замуж выходила, а лишь собиралась обручиться. Гости уже были в сборе, когда приехал Жан-Жак. Старшее поколение еще старалось вести себя чинно, как подобает в доме, где недавно умер член семьи, но молодежь давно махнула рукой на условности и веселилась напропалую. Изабелла сияла, несмотря на черное платье. Жан-Жак силился веселиться со всеми, но получалось у него плохо. Вернувшиеся кошмары не давали ему покоя; последние несколько ночей Жан-Жак почти не спал. Изабелла если и заметила, что с ним что-то не так, ничего не спросила — может быть, не нашла минуты, а может, решила, что он просто волнуется. Жан-Жак же с нетерпением ждал минуты, когда будет объявлена помолвка — ему почему-то казалось, что с этого мгновения все пойдет хорошо, и муки совести оставят его вместе с ночными кошмарами. И все же когда момент настал, Жан-Жак оказался захвачен врасплох. — Господа, господа! — серебристым голосом заговорила мать Изабеллы, поднимаясь на ноги. Кто-то из мужчин зычно призвал к тишине и получил от нее благодарную улыбку. Постепенно все затихли. Изабелла с сияющими глазами встала рядом с матерью, и обе посмотрели на Жан-Жака. Он поднялся с места и подошел к ним, не чувствуя под собой пола. — Хоть нас с Беллой и постигло недавно ужасное горе, — заговорила госпожа Янг, сияя так, что ее слова прозвучали насмешкой, — все же я безмерно счастлива сообщить вам всем, что нашелся человек, который смог нас в этом горе утешить. Дорогой друг нашей семьи — и всех ваших семей, без сомнения, — наш милый Жан-Жак Леруа предложил Изабелле стать его женой! Девушки — подруги Изабеллы захлопали в ладоши. Кто-то, кажется, расплакался, а Жан-Жак вдруг обратил внимание, что среди девушек нет Сары Криспино. — Жан-Жак, — шепотом позвала его Изабелла, и он, опомнившись, шагнул к ней и взял ее руки в свои. “Кольцо”, — вспомнилось ему, и он собрался было вытащить коробочку с кольцом из кармана, но вдруг страшно закружилась голова, и Жан-Жак вцепился в руки Изабеллы, как в опору. Весь мир будто пошел волнами, глаза заволокло туманом, и лицо Изабеллы растворилось в нем, и Жан-Жаку показалось, что он падает в глубокую пропасть — или в свою могилу? И в этом бредовом видении ему явились Отабек и Юра — они смотрели на него сверху вниз, и в лицах их были ненависть и боль. “Как смеешь ты быть счастливым? Как смеешь ты даже думать о том, чтобы быть счастливым?” Жан-Жак разжал руки, выпуская ладони Изабеллы, и качнулся назад. Она смотрела на него, и на лице ее больше не было улыбки — только страх. — Жан-Жак, — позвала она тихо. Вокруг царила мертвая тишина. — Прости, Белла, — прошептал Жан-Жак. — Я не могу… мне нельзя… я проклят. Я недостоин тебя. И он развернулся и устремился прочь из дома, прочь, на конюшню — вскочить верхом и мчаться отсюда, мчаться от людей, закрыться в своем доме, как в берлоге, и ждать смерти, а то и конца света и Страшного Суда. Хотя в этот миг Жан-Жак был уверен — ни один Страшный Суд не накажет его еще больше, ни одна адская сковорода не будет жарить его сильнее, чем он сам себя. Изабелла кинулась за ним, но ей, путающейся в тяжелых юбках, было не догнать его. И все же она бежала, гналась за всадником, не думая о своем позоре, гналась пока ее не оставили силы — и тогда она упала на колени в дорожную пыль и горько разрыдалась. *** Изабелла приехала на следующий день, но Жан-Жак заперся в кабинете и велел сказать, что он не принимает. Точно так же он обошелся и с ее матерью, которая прибыла вечером. Стыд и чудовищное раскаяние терзали его; но всего сильнее был страх посмотреть Изабелле в глаза. Она ведь спросит его, что произошло, и тогда ему придется все ей рассказать, и быть искренним, как в исповедальне, а именно этого Жан-Жак и не мог сделать. Только не с Изабеллой. Но она приехала и на следующий день тоже, и на этот раз не стала слушать слуг, а прошла к кабинету Жан-Жака и забарабанила в дверь. — Джей-Джей, если ты немедленно не откроешь, клянусь, я вернусь с парой крепких рабов и велю им выломать эту дверь! И посмотрим, кто меня остановит! В голосе ее было столько решимости, что Жан-Жак понял — она не пугает его и не преувеличивает, она действительно сделает как сказала. Делать было нечего, и он открыл. — За что? — спросила Изабелла, едва переступив порог, и Жан-Жаку показалось, будто мир обрушивается ему на голову. Точно такой же вопрос задал ему во сне Юра. — Ни за что, — ответил он тихо. — Это не твоя вина. Я чудовище, Белла. Я не заслуживаю тебя. Я не заслуживаю быть счастливым. Не после того, что я сотворил. — Да что ты сотворил? — закричала она, надвигаясь на него. — Боишься рассказать? Думаешь, я не понимаю, что ты возжелал этого мальчишку? Да, мне это не по нраву, но что же, ты мужчина, вам это свойственно. Ох, милый, я понимаю, — глаза ее заблестели, — я понимаю, тебе больно из-за того, что ты застрелил Отабека. Но ведь и он тогда целился в тебя. Ты оберегал свое имущество и жизнь. Тебе не о чем терзаться. Сердце мое, — она шагнула ближе, рука ее легла Жан-Жаку на локоть, — может быть, тебе стоит сходить на исповедь? Ты покаешься, и станет легче. — Ты не понимаешь, — сказал Жан-Жак и отступил от нее, — ты не понимаешь. Я помешал Юриному счастью. Она нахмурилась, потом вздохнула. — Да, я знаю, хороший хозяин должен следить, чтобы его рабы были довольны и счастливы… Он перебил ее, вцепившись в свои волосы, с силой потянул их. — Не то, — выдохнул он. — Не так, Белла, нет… Я не имел права, — прошептал он, глядя перед собой распахнутыми глазами — ему казалось, что он смотрит в бездну. Изабелла молчала некоторое время, словно силясь взять в толк, о чем он говорит. Потом негромко произнесла: — Так верни его с плантаций и дай ему свободу. Ты же на плантации его услал, верно? Отпусти его, и, возможно, тогда он отпустит тебя. Жан-Жак повернулся к ней. В словах Изабеллы был здравый смысл, и в то же время что-то дернулось в душе Жан-Жак, что-то, занывшее: “Нет, нет, это мое, он мой…” — Он грозился убить меня, — осторожно сказал он. Изабелла пожала плечами. — Люди часто произносят пустые угрозы. Вызови шерифа с помощниками, при них отдай Юре вольные документы. Если он попробует напасть на тебя — они его остановят. А нет — проследят, чтобы он пересек границу штата и более не беспокоил тебя. — Возможно, — прошептал Жан-Жак, прикрывая глаза, — возможно, ты права… Она шагнула к нему и, взяв его за руки, крепко их сжала. — Сделай это, Жан-Жак. Отпусти его… и сходи в церковь. Эту историю нужно закончить. Он смотрел на нее, красивую и бледную, с сияющими синими глазами. А она качнулась еще ближе, и ее губы нежно, почти невесомо коснулись его щеки. — Я люблю тебя, Джей-Джей, — прошептала она. — Что бы ты ни сделал, это не изменится. Я буду ждать тебя. И, выпустив его руки, она развернулась и ушла в шелесте юбок. Жан-Жак осел в кресло и закрыл лицо руками. Как же она хороша — и как же он ее недостоин! Но Юра… Жан-Жак воочию представил его себе там, на плантации, среди грубых полевых рабов, за делом, которое ему не по силам. Жив ли он еще? Он не справлялся о Юре, и никто ему о нем не рассказывал — обычно, если умирал раб, надсмотрщики просто отчитывались о потере, не называя имени, и Жан-Жак выдавал им деньги на похороны и на то, чтобы приобрести замену. Он попытался припомнить, были ли отчеты о смертях с тех пор, как уехал Юра, но не смог. Жив ли Юра? А если жив, то что с ним? Он ведь такой красивый… Жан-Жак обхватил голову руками, сдавив виски. Может быть, от Юры уже ничего не осталось. Что он может противопоставить чужой грубой силе? А если так и произошло, если он подвергся надругательству — то и в этом виноват Жан-Жак. Он тихо застонал, вцепившись себе в волосы. Юру надо забрать оттуда. Вернуть домой, окружить заботой и лаской. Ничего от него не требовать. И… и исполнить наконец волю своих родителей — дать Юре свободу. И тогда… Жан-Жак вздрогнул, сердце его осветилось вдруг новой надеждой. Если Юра будет свободен, он, Жан-Жак, может сделать ему предложение. Что с того, что на него косо посмотрят, если он женится на вольноотпущенном? Довольно тревожится о косых взглядах, ему нет до них дела! Важнее другое — а получит ли он в этом случае согласие? А почему бы и нет? Юре некуда идти. А еще он, спасенный от страшной участи, скорее всего, будет безмерно признателен Жан-Жаку. Жан-Жак же попросит у него прощения со всем пылом своего раскаяния, и сердце Юры смягчится. Возможно, в нем не сразу появится любовь, но это ничего, Жан-Жак подождет. Окрыленный этими фантазиями, Жан-Жак ходил по кабинету из угла в угол, не обращая внимания на то, что уже какое-то время со двора доносятся звуки — скрип колес, позвякивание сбруи, голоса… Он опомнился лишь когда в дверь постучали. — Что? — рявкнул он, грубо вырванный из сладких грез, в которых Юра со слезами благодарности на глазах целовал его. Дверь открылась, в нее заглянул лакей. — Господин, — сказал он, робея, — там приехали гости. — Какие гости? — раздраженно спросил Жан-Жак. — Я никого не жду! Ему было не до гостей. Ему хотелось немедленно ехать — мчаться на плантации, чтобы собственными руками забрать оттуда Юру. Ему представлялось нежное, исстрадавшееся тело в его объятиях, руки Юры, цепляющиеся за его шею, его голос, шепчущий слова благодарности и любви. Какие тут могли быть гости? — Молодой господин со светлыми волосами, что приезжал однажды, — робко ответил слуга. — И с ним старый господин. Они сказали свои имена, только уж больно сложные это имена, господин. Ругнувшись, Жан-Жак выскочил из кабинета и направился в холл. Эти негры, думал он, никуда не годятся, превратили его дом в проходной двор. Жан-Жак замер, завидев гостей, будто налетел на стену. Молодого он узнал сразу — это был тот самый Виктор Никифоров. Что ж до старика… тот смотрел на Жан-Жака в упор, и тот оторопел, потому что узнал этот взгляд. Из-под седых кустистых бровей, со старческого, изборожденного морщинами лица на него смотрели яростные зеленые глаза Юры. — Господин Леруа, — сладким голосом пропел Никифоров, вырывая Жан-Жака из липкого шока, — так замечательно снова быть у вас в гостях. — Что вам нужно? — резко спросил Жан-Жак. Никифоров серебристо рассмеялся. — Надо же, а нам столько рассказывали о знаменитом южном гостеприимстве. Позвольте вам представить, господин Леруа — это господин Николай Плисецкий. Его сын Юрий как-то жил на вашей плантации. — Я уже говорил вам, — перебил Жан-Жак, чувствуя, как закипает от гнева, — здесь никогда не было такого человека. — Полно вам, — резко произнес Никифоров. — Мы знаем, что он жил здесь долгое время, приглашенный вашим отцом. И мы знаем, что у вашей рабыни от него родился сын. Мальчика назвали Юра. У него светло-золотистые волосы и зеленые глаза. Где он, господин Леруа, и что вы с ним сделали? На мгновение от ярости Жан-Жак потерял дар речи. Когда он вновь смог заговорить, голос его напоминал змеиное шипение. — Как вы смеете являться ко мне в дом и требовать от меня отчета? Если бы даже такой раб у меня был — что с того? Это мой раб! Я имею право делать с ним что захочу. Мало ли кто был его отец, хоть арабский шейх, хоть король Англии! Юра — мой раб! Он принадлежит мне! — Довольно. Тяжелый голос обрушился, как могильный камень на хребет. Жан-Жак замолчал, Виктор, тряхнув волосами, отступил своему хозяину за спину. Николай Плисецкий смотрел на Жан-Жака тяжелым взглядом. — Господин Леруа, — говорил старик негромко, но так, что под его голосом хотелось склонить голову, — я могу выкупить у вас Юру за любую сумму денег. — Он не продается, — отрезал Жан-Жак, досадуя на себя, что все же сознался. Николай Плисецкий некоторое время созерцал его молча, а потом спросил: — Вы, господин Леруа, знали, что ваши родители брали заем в банке? Жан-Жак открыл рот и тут же закрыл, не зная, что сказать. Неужели дела были настолько плохи? Он смутно припомнил, что вроде бы мать что-то говорила ему про займ, но он то ли плохо слушал, то ли не понял ее. — Насколько я понимаю, он выплачивается, — резко ответил он старику. — И в любом случае вас это не касается. — О, меня это касается, — спокойно ответил Николай. — Видите ли, банк этот — мой. Один из многих. Здесь, в южных штатах, мои управляющие имеют дело с джентльменами и потому стараются, с моего на то изволения, вести дела по-джентльменски. Если уважаемый плантатор просит об отсрочке долга, или об уменьшении процента, или о еще каком-то одолжении, мы с радостью идем навстречу. Но мы, разумеется, не обязаны это делать. Мой банк может вести с вами, господин Леруа, дела как с джентльменом. А может — как с должником. А вы должник, и крупный. Настолько, что если я сейчас решу взыскать этот долг, вы рискуете остаться на улице. — Вы мне угрожаете? — спросил Жан-Жак, едва дыша от ярости. — Я вам объясняю положение дел, — возразил старик. — И хочу сделать вам большой подарок. Отдайте мне моего внука — и весь ваш долг будет вам прощен. — Убирайтесь вон, — прошипел Жан-Жак. — Вон, или я велю моим неграм пинками гнать вас до границы поместья! Вон! Брови Николая съехались над переносицей, и снова взгляд его напомнил Жан-Жаку Юрин. Когда же старик заговорил, голос его звучал резко и отрывисто: — Хорошо, мы уедем. Подумайте, господин Леруа. Я же могу просто разорить вас — и таким образом доберусь до Юры. У вас есть шанс спастись. Пойдем, Витя. Они вышли. И снова Жан-Жак услышал поскрипывание экипажа, звяканье сбруи. Потом застучали по гравию копыта, зашуршали колеса. Непрошенные гости покидали поместье. Закричав от ярости, Жан-Жак развернулся к каминной полке и одним движением смел с нее на пол все, что было. Но это не утолило его ярость и, схватив первый подвернувшийся под руку стул, Жан-Жак швырнул его в стену. На крики и грохот сбежались слуги — и замерли по стенам, не смея потревожить неистового хозяина. — Коня мне! — заорал Жан-Жак. Кто-то кинулся исполнять приказ. Жан-Жак же, несколько уняв свой гнев, замер посреди холла, глубоко дыша. Он приказал подать коня, чтобы сию секунду мчаться на плантации, но вдруг задумался — а стоит ли? Он не может забрать Юру прямо сейчас — есть риск его потерять. Если Юра вдруг узнает, что ему есть куда идти, что у него семья — он покинет Жан-Жака, сбежит, если понадобится, в этом можно быть уверенным. Надо увезти его подальше отсюда, подумал Жан-Жак. Да-да, вот что надо сделать: продать поместье, продать плантации и рабов, отдать чертовы долги и бежать с Юрой куда-нибудь, хоть в Европу… Но нет, в Европу нельзя, проклятая Россия слишком близко, все как на ладони. Что ж, тогда они уедут на север, в Канаду, или на юг, в Бразилию. В Бразилию даже лучше, там уважают право хозяина, там нет янки, которые спят и видят, как бы освободить всех рабов, которые им даже не принадлежат. Денег его хватит, должно хватить. Обдумывая это, Жан-Жак присел на софу. К нему, видя, что хозяин успокоился, подошел лакей. — Конь готов, господин. — Не нужно, — махнул рукой Жан-Жак. — Я никуда не еду. Не сейчас. Он поедет завтра, думал Жан-Жак. Завтра отправится в столицу, поговорит с юристами, объявит о продаже поместья. Сделает все дела, подпишет все нужные документы, заберет деньги со счетов. А потом отправится на плантации. Там заберет Юру — и уедет с ним. Они уедут вместе. На сердце Жан-Жака стало тепло. Да, он увезет Юру, и они отправятся в путешествие вдвоем, как ему и мечталось. Он глубоко вздохнул и наконец улыбнулся. Он будет счастлив. Но планам и фантазиям Жан-Жака не суждено было осуществиться. Ранним утром следующего дня в поместье примчался надсмотрщик с тростниковой плантации. Лошадь его хрипела пеной, сам он выглядел так, будто за ним гнался сам дьявол, а в бороде его засохла кровь. Жан-Жака подняли с постели, и он был зол как тысяча чертей, но, увидев надсмотрщика, моментально остыл. Именно этот человек был одним из тех, кто увез на плантацию Юру. — Господин, беда, — выдохнул надсмотрщик, не дожидаясь вопросом. — Рабы взбунтовались. Они убили старика Уотерса. Меня тоже пытались, но мне удалось спастись. Они забрали все наше оружие и лошадь Уотерса, помните, белая такая кобылка… — Довольно! — резко перебил Жан-Жак. — Что значит — взбунтовались? С чего? Вы плохо с ними обращались? — Нет, господин, нет! — замахал руками надсмотрщик. И тут же замялся: — Всего один раз выпороли двоих, так вот эти двое… — Выпороли? — спросил Жан-Жак, холодея от дурных предчувствий. — За что? — Они убили другого раба, — взгляд надсмотрщика отчаянно бегал, и Жан-Жак понял — ему лгут. Или не договаривают. — Этот мальчишка, которого мы забрали отсюда, беленький… негр попытался его… ну, вы понимаете. А второй проломил ему голову. Ну, негру проломил, не мальчишке… — Кто таков? — спросил Жан-Жак, едва шевеля губами. — Дикий бунтарь, — с готовностью ответил надсмотрщик. — Ваш папенька его купили. Хотя, как по мне, такую мразь надо сразу на каменоломню. Ему даже клеймо ставили, что он беглец, но ваш папенька были слишком добры… — Замолчи, — приказал Жан-Жак. Мысли в голове метались, как заполошные. — И что же, этот негр и Юра… белый парень, они?.. — Они весьма задружились, — ответил надсмотрщик. — Простите, господин, это был наш недосмотр, нельзя было позволять… Но ваши родители и вы всегда были так добры к этим черномазым, позволяли им устраивать эти их посиделки и даже их дьявольские пляски не запрещали. Не иначе, в мальчишку вселился сам Сатана. Он танцевал этим черным едва не каждый вечер, и они после этого как обезумели. Точно, дьявол завладел им и соблазнил этих несчастных… — Замолчи! — крикнул Жан-Жак. — Что ты лепечешь ерунду, как старуха в церкви? Говори по делу, что произошло! — Ваш Юра, — заговорил надсмотрщик — голос его звучал почти спокойно, но это явно стоило ему нешуточных усилий, — и этот ниггер подбили остальных черномазых на бунт. Ниггер убил Уотерса, а Юра пытался убить меня. Потом они подожгли поле… Жан-Жак закрыл лицо руками. Оставалось только благодарить небо, что его семья выращивала не хлопок — во всяком случае, потери будут не такими. — Куда они двинулись? К северным границам? — Нет, господин, — отозвался надсмотрщик, помедлив. — Они идут сюда. — Сюда? — переспросил Жан-Жак, подняв на него изумленный взгляд. — Но зачем? — Этот мальчишка. Ваш Юра, — надсмотрщик замялся. — Кажется, он собирается убить вас, господин. Несколько секунд царила тишина. Молчал Жан-Жак, молчал и горевестник-надсмотрщик. Молчали домашние рабы, чьи черные лица выглядывали из дверей в холле. Бунт на плантациях Леруа! Кто думал, что такое вообще возможно? — Скачи в город, — приказал наконец Жан-Жак. — Зови шерифа, маршала, кого найдешь. Нужны войска. Если эту волну не остановить, она разольется по всей округе. — Господин, — заныл надсмотрщик, — я скакал всю ночь, я так устал… — Я могу пристрелить тебя прямо здесь, тогда и отдохнешь! — рявкнул Жан-Жак. — Скачи немедленно. Они переглянулись, и между ними повисло несказанное — не черных же посылать. Рабы взбунтовались, и ни одному из них Жан-Жак больше доверять не мог. Надсмотрщик ускакал на свежей лошади. Жан-Жак, обведя взглядом своих людей, произнес резко, будто плетью хлестнул: — Разошлись все! Они послушались, и все же тревога не оставила его. А долго ли еще они будут слушаться? Жан-Жак поднялся в кабинет и достал из отцовского бара бутылку виски. Янтарного напитка в ней осталось на донышке, и он даже не стал наливать в стакан — просто опрокинул в себя все, что оставалось. Окна кабинета смотрели на восток — там, впереди, над кромкой апельсиновой рощи, небо светлело, наливаясь розовым. Почему мир по-прежнему остается прекрасен, даже когда на душе у человека — мрак и отчаяние? Жан-Жаку было бы легче, затяни небо грозовые тучи, сизые, тяжелые, цепляющие брюхом верхушки деревьев. Но природа жила своей жизнью — а может, она выбрасывала в небо свои лучшие краски для кого-то, чья душа в этот миг цвела. Жан-Жаку же оставалось только смотреть на розовеющий горизонт и ждать.