Cor Leonis

10 октября, Королевский лес Дин, Регулус       Время тянулось подобно густой древесной смоле. Лес поймал нас в западню, где каждый шорох опавшей листвы казался поступью егерей, а стелющийся по утрам туман — дыханием дементоров.       Установка палатки после ухода Андромеды заняла меньше десяти минут. Палатка давным давно досталась Сириусу от Альфарда, даже странно, что он не забрал её с собой. Временное жилье с времён, когда Блэки ещё посещали чемпионаты по квиддичу, не желая мириться с отсутствием комфорта. Снаружи — потрёпанный, выцветший брезент, идеально сливающийся с жухлой листвой; внутри — сжатый до размеров нескольких комнат дом, в котором портьеры всё ещё хранили аромат благовоний с Гриммо.       Не сговариваясь Рональда поселили в спальне моих родителей, ему нужны были не просто базовые удобства, а полный покой и возможность смыть с себя запах крови и страха в личной ванной. Там, за дверью из тёмного дерева, он мог быть слабым, не опасаясь встретить чей-то сочувственный взгляд. Гермиона заняла мою комнату — небольшую, но уютную, пропахшую старым пергаментом и сушеной лавандой, которую в детстве повсюду раскладывал Кричер.       Мы с Гарри обосновались в старой спальне Сириуса. Я трансфигурировал вторую кровать, и с тех пор большую часть времени мы проводили в окружении призраков прошлого. На стенах всё ещё угадывались следы от магически приклеенных плакатов с мотоциклами, которые Сириус развешивал назло матери даже здесь.       Глядя на яркие пятна я остро чувствовал его отсутствие. Гарри часто замирал перед стенами, словно пытаясь считать через них характер человека, которого он потерял, а я отворачивался, не в силах признаться даже самому себе, как сильно бунтарский дух Сириуса контрастировал с моим нынешним отчаянием.       Быт наладился быстро. Запасы, заготовленные далеким летом на Гриммо стали нашим спасением. У нас было несметное количество приготовленных заранее блюд в ларе под чарами стазиса — благоухающее розмарином запеченоё мясо, хлеб, который казался только что испечённым, и овощи, не знавшие увядания.       Гермиона одержимо следила за тем, чтобы на столе всегда была горячая пища, но трапезы без солнца и ощущения безопасности не приносили радости; еда лишь поддерживала функционирование тел, становясь такой же пресной, как и наше существование в этом лесу.       Каждое утро начиналось с безмолвного ритуала. Мы тянули жребий — короткая щепка или длинная. Тот, кто выигрывал право на выход, выпивал порцию оборотного зелья, ощущая, как лицо перестраивается, превращаясь в маску ворчливого фермера или угрюмого бродяги. После этого следовала аппарация в маленькие, забытые Мерлином поселения.       Мы не рисковали вызывать Кричера и такие вылазки стали единственной связью с миром — покупка «Ежедневного пророка» у заспанного продавца, драгоценная возможность постоять пару минут на мостовой или пристани без удушающего купола защитных барьеров; места, где мир ощущался обычным, а не суженным до периметра в пятьдесят ярдов.       Драгоценная возможность для всех, кроме Рональда.       Для него периметр лагеря стал клеткой с прутьями из собственного бессилия. Я видел, как он проводил часы у наколдованного окна в гостиной, баюкая раненую левую руку, завёрнутую в чистую, пахнущую бадьяном повязку. Рональд переносил физическую боль с молчаливым, колючим достоинством, но вынужденная праздность убивала его эффективнее любого проклятия. — Тебе стоит почитать что-нибудь из библиотеки отца, — сказал я однажды вечером.       Свечи тускло освещали его лицо, заострившееся и бледное. Я заметил, как он в который раз бесцельно перекладывает шахматные фигурки, словно надеясь, что они подскажут ему выход. — Там есть пара неплохих трактатов по стратегии ведения войны. Поможет отвлечься. — Спасибо, — ответил он, не поднимая глаз.       В голосе сквозила пугающая покорность, от которой становилось не по себе. — Жаль стратегии бесполезны для того, кто подобно мёртвому грузу тянет лодку на дно.       Никто из нас не винил его. Ни Гарри, чей взгляд становился всё более затуманенным связью, которую он не мог разорвать, ни Гермиона, которая зарывалась в старинные фолианты, прячась от реальности. Мы старались быть мягче, обходить острые углы, но наше понимание давило на Рональда сильнее любого упрека. Он ощущал себя обузой, и это чувство, подогреваемое близостью медальона, который мы носили по очереди, начинало пускать глубокие, ядовитые корни в его душе.       Октябрь забирал своё. Лес окончательно оголился, выставляя напоказ хрупкие границы лагеря, а холод стал постоянным жильцом нашей гостиной, несмотря на согревающие чары. Мы ждали, пока заживут раны, не подозревая, что главные увечья крылись вовсе не в плоти, а в разуме.

***

21 октября, Королевский лес Дин, Регулус              Мы договорились носить медальон по очереди. Двенадцать часов на каждого: справедливое распределение ноши, как нам тогда казалось. Все помнили дневник Тома Реддла, его способность подчинять волю, вливать яд прямо в сердце. Но одно дело — знать, и совсем другое — чувствовать как ледяной металл касается кожи, играя роль проводника чужой необузданной ненависти.       Крестраж не вынуждал нас бросаться друг в друга проклятьями, его влияние было тоньше, искуснее. Он умело вытравливал из души светлые воспоминания, оставляя лишь Тьму. Когда наступала моя очередь, мир за пределами палатки казался далёким и бессмысленным. Лица друзей тускнели, их голоса превращались в шум, а каждое слово Гермионы или взгляд Гарри я начинал препарировать с холодной подозрительностью. Зачем они здесь? Почему терпят меня? Не ждут ли момента, когда я ошибусь, чтобы вернуть меня Тому Реддлу?       Тишина внутри палатки стала вязкой как болото. Мы перестали смеяться, и даже редкие попытки Рональда пошутить разбивались о стену общего, тяжёлого безразличия.       Но истинная боль начиналась с наступлением ночи.       Мне снился бальный зал поместья Малфоев, на каменных стенах плясали тени от камина, в котором горело мертвенно-синее пламя. Я стоял на коленях, холод мрамора медленно проникал под кожу. Его голос — высокий, лишённый человеческих интонаций — звучал прямо в моей голове. «С возвращением, Регулус. Я знал, что это неизбежно».       Во сне я поднимал взгляд и видел связанных друзей в центре зала. В их глазах не было страха или ненависти— только болезненное обжигающее разочарование. Палочка в моей руке дрожала от предвкушения, по венам струилось расплавленное тёмное могущество. Сладостное, оно пьянило сильнее любого вина. — Круцио, — слово слетало с губ легко, словно молитва.       Гермиона билась в конвульсиях и я слышал её отчаянный крик, эхом разносящийся под сводами. Но единственное, что я чувствовал это упоение. Извращённую радость от того, что я наконец-то перестал бороться и изображать из себя того, кем не являлся.       Я — Блэк. Тёмный волшебник и Пожиратель Смерти. Власть над чужой болью — моё единственное удовольствие в этом мире.       Каждый раз я просыпался в ледяном поту, задыхаясь от нехватки воздуха. Рука судорожно нащупывала предплечье, проверяя, не проступил ли сквозь кожу чернильный череп со змеёй. Медальон на груди казался живым, раскаленным, словно он питался моим страхом.       После я долго лежал в темноте и задавал себе один и тот же вопрос: был ли этот сон лишь порождением крестража? Или он просто сорвал замки с уголка моей души, что я столь тщательно запечатывал годами? Сколько во мне осталось от Регулуса, который когда-то добровольно принял Метку, и сколько — от человека, решившего пойти против Тьмы?       К концу третьей недели напряжение достигло критической точки. Медальон давил на всех, подталкивая к выходу скопившейся ярости. — Мы должны уничтожить его, — Рональд стоял у стола, сжимая здоровую руку в кулак так сильно, что костяшки побелели.       В этот день была его очередь носить крестраж, и на бледном лице ярче обычного проступили веснушки, а глаза лихорадочно блестели. — Вы с Гермионой не раз приходили к выводу, что Адское пламя выжжет эту проклятую душу дотла.       Я сидел напротив, в который раз изучая карту окрестностей. Мой ответ был готов давно, но я понимал, что Рональду он не понравится. — Сейчас неподходящее время, Рональд. — Почему?! — его голос сорвался на хрип. — Эта дрянь жрёт нас изнутри! Ты видишь, что происходит с Гарри, слышишь как Гермиона плачет по ночам, забыв наложить заглушающие чары? Ты знаешь как это прекратить, но ты просто сидишь и ждёшь!       Я поднял взгляд. Рональд был измучен физической болью, которая не проходила, и постоянным шёпотом в голове, который убеждал его в его в никчёмности. Медальон бил по нему сильнее всех, используя его уязвимость как открытую дверь. — Адское пламя не просто костёр, Рональд, — я говорил медленно, стараясь вкладывать в слова остаток силы, что удалось сохранить. — Это разумная стихия, стремящаяся поглотить всё вокруг. Да, я теоретически знаю как его вызывать. И знаю контрзаклинание, чтобы погасить. Но в этом лесу егеря бродят по периметру наших чар почти ежедневно. Вызов пламени такого масштаба — это магический всплеск, который заметят даже маглы, не говоря уже о Пожирателях.       Я сделал паузу, давая ему осознать масштаб риска. — Если нас обнаружат, придётся уходить, но твоя рука не зажила. Андромеда была категорична: любая аппарация сейчас — и ты потеряешь её навсегда, если вообще не погибнешь от повторного расщепления. Мы заперты здесь и наше единственное оружие это не Адское пламя, а невидимость. Если я подожгу лес, наши дни сочтены.       Рональд смотрел на меня несколько долгих секунд. В этом взгляде была такая смесь ярости, бессилия и горького осознания, что мне захотелось отвернуться. Он понимал: мы не можем уничтожить крестраж, потому что среди нас есть слабое звено — он сам. И это знание ранило его куда глубже, чем последствия расщепления.

***

10 ноября, Королевский лес Дин, Регулус              Ноябрь превратил землю под ногами в месиво. Дожди лили не переставая, редкие вылазки в большой мир пришлось прекратить. Деревья стояли обнажёнными, их ветви, лишившись лиственного покрова напоминали костлявые пальцы, тянущиеся к серому, вечно плачущему небу.       Андромеда навещала нас трижды. Её приходы были единственными точками отсчёта в этом безвременье. В последний раз она пришла не одна — за её плечом возникла Нимфадора. Она выглядела непривычно тихой; её волосы, обычно полыхавшие всеми оттенками, сейчас приобрели мягкий лиловый цвет.       Мы стояли на небольшом пятачке у входа в палатку, пока Андромеда проверяла состояние Рональда внутри. Воздух был настолько холодным, что каждое слово превращалось в облачко пара. — Есть новости, — Нимфадора неловко поправила тёплую мантию, и я заметил, как изменились её движения; в них появилась странная бережность. — Тут такое дело, скоро нас станет больше.       Понадобилось добрых тридцать секунд прежде чем я понял, что она имела ввиду. Мир на мгновение замер. Среди кошмаров, шёпота крестража и ледяного ветра новость о новой жизни казалась истинным чудом. — Я… Мерлин всемогущий, поздравляю, Нимфадора!       Внутри шевельнулось забытое чувство искренней радости когда я от всей души обнял её. — Мы долго думали, — она мягко отстранилась, глаза искрились светом, которого я не видел с тех пор как мы застряли в этом лесу. — Ты согласишься стать крёстным?       Я застыл, бережно держа её тёплые руки. Блэк, бывший Пожиратель, человек, чей путь отмечен кровью и предательством, — крёстный отец ребёнка? Это было высшее проявление прощения, которое я когда-либо получал. Смущение, жаркое и непривычное, обожгло скулы. — Для меня это будет честью, — тихо ответил я, сжав её ладони и на мгновение тяжесть медальона на моей груди перестала казаться неподъёмной. — Даю слово, что позабочусь о вас. Что бы ни случилось.       Минуту тёплого единения прервала вышедшая из палатки Андромеда, лицо было расстроенным, очевидно она не несла за спиной добрые вести. — Ткани восстанавливаются слишком медленно, — голос звучал бесстрастно, но в глубине глаз читалось сочувствие. — Я делаю, что могу, но влияние тёмной магии, общее истощение и условия жизни… — она обвела взглядом лес. — Ещё две недели, Регулус. Любое раннее перемещение лишит его руку чувствительности.       Мне оставалось лишь обречённо кивнуть и с опаской взглянуть на палатку: как эти новости воспринял Рональд?       Казалось хуже уже не будет, но всё в очередной раз изменилось когда Гарри начали посещать видения.

***

      Впервые это случилось когда мы сидели в гостиной, греясь у наколдованного камина. Гарри вдруг резко выпрямился в кресле и выронил из рук книгу. Его пальцы судорожно впились в подлокотники, на лбу выступили крупные капли пота.       Я бросился к нему, но замер, увидев его глаза, в которых плескалось чужое, ледяное бешенство. Гарри дышал часто и хрипло, его губы шевелились, беззвучно повторяя чьё-то имя. — Грегорович… — наконец выдохнул он, и этот звук заставил меня похолодеть.       Как человек, годами тренировавший окклюменцию, я мгновенно распознал это состояние — Гарри транслировал чужое сознание. Он смотрел на мир глазами Тома Реддла, связь между ними оголилась подобно нерву, лишённому защиты.       В том видении Гарри ощущал чужую ярость так, словно она принадлежала ему. Том Реддл одержимо искал мастера волшебных палочек, пытаясь понять почему палочка Гарри смогла победить его собственную в ту ночь над Литтл-Уингингом.       Спустя несколько дней это повторилось. На этот раз видение было более долгим и жестоким.       Гарри бился в конвульсиях на полу спальни Сириуса. Гермиона сжала его виски, а я удерживал его плечи, боясь, что он причинит себе вред. — Он нашёл его… — голос Гарри стал более высоким, похожим на его голос.       Он описывал всё, что видел: тёмную комнату, запах старого дерева и страха. Старик Грегорович, прижатый к стене, бормотал что-то невнятное, умоляя о пощаде. Тёмный Лорд не искал палочку — он искал ответ. И старый мастер признался. Много лет назад у него украли артефакт. Величайшее творение, которое не должно было существовать вне сказок. Вор был молод, он мелькнул в окне и исчез, унося с собой Бузинную палочку. — Я не знаю его имени! — отчаянно кричал Грегорович голосом Гарри.       Два слова оборвали жизнь мастера. Гарри обмяк, его дыхание выровнялось, но кожа оставалась ледяной.       Я сидел на полу вглядываясь в бледное, измученное лицо, и чувствовал, как внутри меня разрастается тревога. Это не было просто чтением мыслей; их связь приобрела пугающую, почти физическую плотность, превращая Гарри в невольного проводника чужого безумия. Что она означала? Как с ней бороться? Что если однажды… Гарри не сможет вернуться из глубин чужого сознания?       В ту ночь я больше не смог сомкнуть глаз ощущая как тяжесть грядущего невидимыми нитями опутывает наше будущее.

***

20 ноября, Королевский лес Дин, Регулус              Последние дни осени растворились в холодных ливнях. Промозглая сырость проникала сквозь плотный брезент палатки и шерстяные одеяла, оседая в костях. Но куда больший холод зарождался внутри, когда общая цель покрылась сетью трещин.       Видения, транслирующие ледяную ярость Тома Реддла медленно меняли Гарри. Он стал отстранённым, глаза приобрели нездоровый блеск. Он часами сидел у камина, бормоча обрывки фраз в попытке собрать воедино чужие мысли. Когда он впервые произнёс «Бузинная палочка», в ответ возникла напряжённая тишина, прерываемая лишь шумом дождя, стучащего по крыше. Фокус внимания Гарри незаметно сместился с крестражей Тома Реддла на поиск Даров Смерти.       Для Гермионы и Рональда фиксация на Бузинной палочке выглядела как опасный уход от реальности, они отрицали сам факт существования чего-то подобного. Я, выросший среди шепотков древних преданий, относился к этому иначе: в нашей семье сказки Бидля читали детям не ради вечернего развлечения. Блэки верили, что в основе каждой легенды лежит реально существующая магия.       Я не сомневался, что артефакты, бросившие вызов самой Смерти, существовали. Но даже если так, какой смысл в легендарном могуществе, если мы заперты в лесу, прячемся от егерей и не знаем куда идти дальше? Дары Смерти, какими бы могущественными не были, не помогут ускорить заживление тканей на руке Рональда или указать путь к следующему крестражу, так зачем тратить время на их поиски?       Спор начался поздним вечером, мы сидели в гостиной, измученные, с серыми от усталости лицами. Крестраж лежал на столе, излучая едва уловимый, мертвенный холод, который незаметно отравлял наши мысли. — Мы должны опередить его, — настаивал Гарри, голос был тихим, но в нём звучала уверенность. — Том Реддл охотится за Бузинной палочкой, если он найдёт её, то станет непобедим. — Подумай вот о чём, Гарри, — голос Гермионы звучал ровно, но за этой ровностью скрывалось колоссальное напряжение. — Дамблдор рассказал тебе о крестражах, потому что именно в них заключается секрет неуязвимости Сами-Знаете-Кого. Уничтожив частицы души мы уничтожим и его, в то время как поиск мифических предметов лишь отдалит нас от цели. — Это не мифические предметы! — Гарри подался вперёд, сжав кулаки. — Я видел как он убил Грегоровича ради этой палочки! — Даже если палочка существует Гарри, для нас она бесполезна! Ты не сможешь призвать ей крестражи потому что это тип тёмной магии, который не поддаётся подобным чарам из какой бы палочки они не были наколдованы. А если ты не сможешь с её помощью отыскать то, что поможет нам убить Тома Реддла, зачем она тебе? — мне было очень сложно занять нейтральную позицию между теми кто не верил в существование Даров и тем, кто верил настолько сильно, что был готов отказаться ради них от изначального плана.       Он не ответил, но я видел как здравомыслие в нём борется с тёмным влиянием медальона, которое очевидно пустило в нём корни, куда более глубокие чем в остальных.       Рональд сидел в кресле напротив, бережно придерживая почти сросшуюся руку. Боль сделала его черты резче, взрослее. Передо мной сидел молодой мужчина, вынужденный справляться с невыносимой тяжестью собственного бессилия. — Они правы, Гарри, — тяжело произнёс он. В его словах слышалась суровая логика человека, который устал от иллюзий. — Нам нужны реальные цели. Посмотри на нас: прячемся в глуши, я не могу даже аппарировать, не рискуя истечь кровью. Бузинная палочка не вытащит нас отсюда и не выиграет войну. Мы должны сосредоточиться на поисках крестражей. — А как же книга? — с отчаянием выдохнул Гарри, переводя горящий взгляд с Рональда на Гермиону. — «Сказки барда Бидля»! Дамблдор оставил их нам не просто так. Он хотел, чтобы мы узнали о Дарах, чтобы нашли их первыми!       Гермиона покачала головой, её глаза задумчиво блеснули в полумраке. — Или наоборот, Гарри. Что, если директор оставил книгу, чтобы испытать твою волю? Проверить, отвлечешься ли ты на поиски Бузинной палочки в погоне за властью или останешься верен своим принципам? Просто… подумай об этом.       Не дожидаясь ответа, она медленно поднялась. Плечи поникли под тяжестью исчерпавшего последние силы спора. Не сказав больше ни слова, Гермиона развернулась и скрылась за дверью своей комнаты.       Этот вечер ознаменовал начало тихого процесса разделения. Гермиона и Рональд верили в миссию Дамблдора как в единственный надёжный плот во время шторма. Гарри всё глубже погружался в тёмные воды чужих видений, ведомый интуицией.       А я застрял где-то посередине — понимая правоту одних, но разделяя тревогу другого, запутавшийся во Тьме человек.       Распад свершился тихо, под аккомпанемент дождя, барабанящего по брезенту, оставляя нас один на один с разъедающим чувством собственного одиночества.