Из-за дверей

— Да, ваше высочество, разумеется, входите, — сказали Цзинъяню в резиденции Су. — Глава сейчас с молодым господином Линем. Это редко когда занимает больше полстражи, а уже прошла четверть, так что скоро он освободится. Не отведаете цзяоцзы? Свита Мэй Чансу вела себя с принцем недопустимо вольно по столичным меркам, но Цзинъянь прекрасно понимал, что для молодцев из цзянху это верх вежества. От угощения он отказался — явился прямиком от матери; день стоял не по сезону теплый, и принца провели на веранду с видом на сад. Двери в покои Мэй Чансу были пока затворены. Однако когда люди Цзянцзо удалились, оставив принца любоваться осенним садом, Цзинъянь понял, что различает голоса, доносящиеся из-за дверей. Он, разумеется, не мог опуститься до подслушивания: уставился на багровеющий куст у тропинки и постарался думать о снабжении конницы, собирающейся выдвигаться к северу. Некоторое время эти мысли действительно занимали его разум, пока из комнаты не раздался такой громкий и полный муки стон, что все подсчеты овса и сена разом вымело из головы. Цзинъянь понял, что вскочил и подошел к дверям вплотную, только когда стон повторился, и он едва не сунулся носом в косяк в попытке разобрать, что же там происходит. Послышалось бормотание, протестующий вскрик — сяо Шу! его интонация! — затем суровый окрик незнакомым голосом, а после — снова стоны, ритмичные и задыхающиеся. Цзинъяня продрало морозом по коже. Он уже имел представление о том, что случилось с сяо Шу, кто лечил его и как его лечили. Он знал, что хозяева Архива Ланъя — настоящие волшебники, когда речь идет о врачевании, а быть может, и не только о нем. Еще он знал, что методы поддержания равновесия энергий в человеческом теле бывают самые разные, и в том числе… в том числе… относящиеся к искусству тайных покоев. И что некоторые даосские школы широко практикуют такие методы. Цзинъянь в целом ничего против не имел, особенно если такое лечение давало сносные результаты. Но то в целом, а здесь был сяо Шу, которому то, что с ним проделывали, явно ни малейшего удовольствия не доставляло. Снова прозвучал жалобный крик, потом скороговорка: «Нет, нет-нет-нет, пожалуйста, не сегодня…», сердитый ответ, которого Цзинъянь не разобрал, какая-то возня — и опять стоны и даже всхлипы, а кроме них — еще такой влажный, чавкающий звук, который часто сопутствует… Соитию. Уж этого-то не наслушаться в полевом лагере, обходя ряды палаток ближе к полуночи, нельзя было никак. Цзинъянь отшатнулся от дверей, к которым, оказывается, припал всем телом. Уши у него горели. И щеки. Он не смел вмешиваться, он не должен был. Лекарю лучше знать, что нужно его многолетнему пациенту. Если это и правда помогает… следует молчать как рыба и не лезть не в свое дело! Но сяо Шу просил не делать с ним… этого. Цзинъянь отчаянно зажмурился и помотал головой, гоня слишком яркие видения: тонкие, иссушенные болезнью руки, безуспешно отталкивающие массивное мужское тело; белая кожа, годами не знавшая солнечного света, и загорелые пальцы, оставляющие на ней быстро алеющие следы… ритмичное хлюпанье, с которым хорошо смазанный уд погружается в подрагивающее розовое отверстие, и беспомощно раскинутые ноги — светлой рамкой вокруг смуглой фигуры, почему непременно смуглой… Потому что он видел такое не раз, — кулаки сжались сами собой, — он пробовал наказывать насильников батогами, пробовал казнить… но все равно после каждого боя, особенно долгого и кровавого, часть солдат не умела прийти в себя никаким иным путем. В конце концов Цзинъянь взял за правило вешать тех, кто чинит насилие над мирными жителями, — а если по согласию или если друг с другом, то пусть. Он научился отворачиваться и отходить в сторону, налетая на парочки, не дотерпевшие до более густых кустов, научился безжалостно подавлять собственные, порою весьма темные страсти. Но все-таки… страдальческие стоны сяо Шу… и упорно стоящая перед глазами картинка, где здоровенное, перевитое венами мужское орудие раз за разом вламывается меж тощих бедер, и жалко подергивающиеся ноги в одних носках, обе на одном плече у верхнего мужчины… Внизу живота позорно отяжелело, как и всегда, когда он видел или представлял себе такое. Цзинъянь закусил губу и попытался утихомирить дыхание. Он не станет ничего делать. Ничего. Это не его забота. Сяо Шу первый смертельно обидится, если Цзинъянь попытается нарушить сложившуюся практику. Нельзя, нельзя, нельзя… — Чэнь, прекрати-и-и! — вопль перешел почти в визг. — Мне… –…щекотно, — ошалело договорил сяо Шу, широко распахнутыми глазами глядя на Цзинъяня, рванувшего двери в стороны да так и застывшего на пороге спальни. А незнакомец в изысканных светлых одеждах, сжимавший в ладонях босую ступню сяо Шу (и это было единственное не прикрытое одеждой место на его теле, кроме лица и рук!), ухмыльнулся и заявил: — Раз ваше высочество наконец изволили явить себя, подержите-ка его за другую ногу, а то он брыкается. И зачерпнул с громким хлюпаньем пригоршню густой, как дорожная грязь, белой мази из каменного тазика.

***

После окончания лечения — а массаж ступней был делом болезненным, сяо Шу стонал и орал далеко не просто так, — после чая и вина, а также цзяоцзы и прочих лакомств, Линь Чэнь вышел проводить Цзинъяня. Сяо Шу уже спал, утомленный массажем и болтовней. — Три месяца он будет все равно что здоровый человек, — тихо говорил лекарь. Холодало, от губ его поднимался пар, а Цзинъянь молча цепенел от ужаса неизбежности. — Затем… затем все будет кончено, скорее всего — очень быстро. — А если… я не разрешу?! — Тогда около полугода. Из которых половина будет… — Линь Чэнь поморщился, — не то чтобы жизнью. Умиранием. Цзинъянь кивнул. Вышло какое-то судорожное, птичье движение. — Пусть. Пусть он… я… я согласен. Линь Чэнь коротко поклонился — больше в подтверждение, чем в знак почтения. Цзинъянь выхватил взглядом его руки — длиннопалые, сильные, он видел сегодня, насколько сильные, — и вдруг не к месту подумал, мог бы он сам проделать с сяо Шу то, что делал сегодня лекарь. И… и не только это. От скул к ушам снова пополз палящий румянец. — Все равно что здоровый человек? — пробормотал Цзинъянь, полуотвернувшись. Линь Чэнь ухмыльнулся. — Он выпьет снадобье до отъезда. У вас будет… дня три. Ваше высочество. Цзинъянь с усилием прогнал вставшие перед внутренним взором картины, где не такой уж и крупный (и хорошо!) мужской орган терся о бесстыдно выпяченную тощую белую задницу, и молча поклялся, что уж с ним-то сяо Шу будет стонать и орать не от боли. Совсем не от боли.