Прочти по моим глазам

Он не появляется дома ни через час, ни через два. Я уже двести раз подходил к окну, проверяя, не идёт ли он обратно. С каждой минутой моего беспокойства мне всё больше хочется врезать ему как можно сильнее за подобные выходки. Он же абсолютно безбашенный сам по себе, а в таком состоянии, в каком он выбежал, и подавно обязательно вляпается в неприятности. Назло ему мне не хочется его ждать. Завтра (уже сегодня) уезжать в Москву, а вместо того, чтобы сконцентрироваться на предстоящих вступительных экзаменах, хочется свернуться калачиком и сдохнуть где-нибудь в углу. Я выключаю свет в комнате только когда на часах четыре утра. Я заставляю себя лечь в постель вместо того, чтобы сорваться бог знает куда на его поиски. Я отказываюсь придавать серьёзное значение его последней фразе. Он просто-напросто прикалывается. Ему будет скучно без надоедливого, назойливого «сожителя», которого всегда можно постебать, удовлетворяя собственные потребности. Мне плевать на него. Но ещё более наплевать мне было бы, лежи его грёбанная туша рядом, чтобы я точно знал, что он в порядке. Дверь приоткрывается совсем неслышно только к пяти часам утра. Ещё недавно мне хотелось накинуться на него с упрёками. Хотелось никогда больше не видеть его физиономии. Но когда он появляется на пороге нашей спальни, впуская слабую полоску света из коридора, я еле сдерживаю облегчённый выдох. Дышать стало в разы легче. Из-за занавешенных штор только на слух различаю его действия. Чувствую, как опускается матрас под его весом, как он садится рядом со мной, аккуратно, едва касаясь. Я смотрю на него, пытаясь хоть что-то отыскать в его лице. Хоть каплю нужной мне эмоции. Его глаза блестят так завораживающе, что я даже дыхание задерживаю. Раньше я бы смутился от такого прямого взгляда, если бы горел свет, но в темноте мне кажется, что всё можно. Меня пронзает мысль, что совсем скоро его не будет со мной рядом. Всё, что мне останется – пару раз в год приезжать на каникулы, чтобы повидать родителей. Не факт, что к тому моменту он захочет меня видеть. Не факт, что не найдёт кого-то ещё. Если уже не нашёл. Из-за этого осознания, от его присутствия, молчаливого, спокойного, совсем не такого, каким он был пару часов назад, меня напрочь перекрывает. Осмелев, я запускаю пальцы в его шевелюру, слыша, как резко Ваня выдыхает совсем близко. Мягко оттягиваю пряди, пропуская сквозь пальцы, наслаждаясь этим непривычным ощущением вседозволенности. Сейчас или всё, или ничего. — Классно ты напоследок нервы мне потрепал, — едва губами шевелю, но он слышит. Вместо ответа притягивает меня к себе, усаживая на колени, легко, словно я пушинка и совсем ничего не вешу. У меня голова кружится от нереальности происходящего, но поддаюсь, как зачарованный, где-то на подкорке утешая себя тем, что это, наверняка, сон. Таким Ваня просто не может быть. Так прижимать к себе и дышать загнанно он может из-за чего угодно, но только не из-за меня. Слава богу, что темно, иначе я бы не знал, куда деть своё краснючее лицо. — Я не мечтаю о том, чтобы ты свалил. Вздрагиваю от его дыхания на своей щеке и поворачиваю лицо вплотную, глаза в глаза. Так близко я ещё никогда к нему не был. — Как же слова о том, что я раздражаю тебя? Он в растерянности прикусывает губу и сейчас как никогда похож на ребёнка, который не знает, как ему оправдаться. — Лучше бы ты и правда бесил меня, как раньше. Вместо того, чтобы... Ваня замолкает и шумно сглатывает. Я вижу, с каким трудом ему даётся каждое слово и каждого его дальнейшего слова боюсь всё больше. — Чтобы что? Одним лёгким движением он накрывает мои губы и прижимается трепетно, слишком нежно. Внутри всё ещё плещется недоверие, что это какой-то розыгрыш. Может это такая охуенно смешная шутка напоследок? Пранк на дорожку? Ваня чуть наклоняет голову, чтобы углубить поцелуй, но я по-прежнему не поддаюсь. Плотно сжатыми губами ощущаю аккуратное прикосновение языка, будто бы прося разрешения. Он перехватывает меня в своих руках поудобнее и нервно ёрзает, когда понимает, что нет отклика. — Я не хочу, чтобы ты уезжал. И мне пиздецки страшно, что я это говорю, но это так. Я совершенно не знаю, что мне делать с этим чувством к тебе. Это так чертовски раздражает, ты бы только знал. Каждый день видеть тебя и не иметь совершенно никакого права. Следить за каждым своим движением, каждым взглядом, брошенным в твою сторону, не дай бог, позволить себе прикоснуться к тебе как-то не так. А вдруг родители заметят, а вдруг в школе спалят? И ты. Кажется, что ты просто каждую секунду рядом, будто бы провоцируя. Спина покрывается мурашками от каждого его слова, произнесённого мне на ухо. Не может смотреть в лицо, только часто сопит мне в шею, прижавшись губами. Один вопрос, застрявший в горле, всё ещё не даёт дышать. — А что насчёт Яны? Я думал, у вас серьёзно. — Яна? — он поднимает на меня глаза, отлипая от шеи, — я советовался с ней по одному вопросу. Не смотри так, уж она должна знать о тебе больше, всё-таки вы почти поженились. Я крепко сжимаю его плечи, почти наваливаясь всем весом. Смотрю на него и просто не верю, как можно быть таким идиотом. И я не знаю, кто из нас больший идиот. В этот раз я сам его целую, уверенно прижимая к себе. Целую так долго, и так глубоко, как давно хотелось и совершенно не забочусь о том, что дверь по-прежнему приоткрыта. Всё это уходит на десятый план. Через час должен прозвенеть будильник, ещё через два я должен быть на вокзале, чтобы успеть на поезд. В идеале через день я уже должен сдать экзамены и с чистой совестью ждать результатов, которые, наверняка, были бы положительными. Но ничего этого не будет, потому что наутро мама очень удивлённо спросит меня, почему я передумал, ведь Москва – это всё, о чём я мечтал. — Я думаю, что не смогу без него. За столом воцаряется неловкая пауза, и мама Полина недоуменно уточнит: — Без нашего дома? — Естественно, — и уже добавляя так тихо, что только Ваня расслышал, сидя совсем близко: — и без него тоже.