Предел доверия

       Если бы Кларка спросили — когда, он бы сразу назвал день и час. Если бы Кларка спросили — где, он бы вмиг вспомнил улицу и то неприметное кафе. Если бы Кларка спросили — почему, он бы после короткой паузы ответил: «Хотел помочь другу». Ему приходит короткое сообщение: «Сегодня», и он неторопливо собирается. Перед тем как покинуть квартиру, замирает перед зеркалом. В руках спортивная сумка, плащ на плечах алеет открытой раной. Брюсу нужен Супермен или, по крайней мере, кто-то в костюме Супермена. Кларк вздыхает. У него нет уверенности, кто и кому именно помогает. Он смотрит на часы и медлит. Если в сообщении не указано время, можно — должно — появиться в любой момент между тремя и шестью утра. Кларк перестал приходить точно к трём десять месяцев назад, когда понял, что его пунктуальность не востребована. Во сколько бы он ни пришёл, Брюс будет ждать. Чем сильнее он опоздает, тем с большим удовольствием будет ждать Брюс. Такие желания не выражаются словами — их необходимо угадать. «Я помогаю другу», — напоминает он себе, отсчитав ровно тридцать семь минут. «Я помогаю другу», — твердит, вспарывая небо над Готэмом. «Я помогаю другу», — повторяет, открывая тяжёлую дверь секретного зала на пятом уровне пещеры. «Это просто игра», — успокаивает себя. «Я не гожусь для такой игры», — думает на самом деле. Брюс там. Брюс ждёт. Зал просторный, отапливаемый, с высоким потолком — маленькая пещера внутри большой, заполненная специфическими приспособлениями. Стены облицованы натёртым до блеска гладким тёмным камнем, под ногами — нефтяное озеро ковролина. Шерсть — чернее чёрного, рисунок имитирует масляные пятна. Свет мягкий, неяркий, играет тихая ритмичная музыка. Брюс там. Брюс ждёт. По центру зала, будто могила, зияет неглубокий квадратный провал, в который свободно может улечься взрослый мужчина, и вот — настоящий пол. Бугристое каменное дно пещеры обработано человеческой рукой, и миниатюрные скалистые хребты тянутся ввысь острыми мечами. — Здравствуй, Брюс. — Здравствуй, Кларк. Брюсу нужен Супермен, но он обращается: «Кларк», «Мистер Кент» или «Сэр». Брюс стоит на коленях. Его голос звучит негромко, плечи расслаблены, голова опущена. Если бы Кларка спросили — почему, он бы после короткой паузы ответил: «Хотел помочь другу». Кларк никогда не спрашивал Брюса: почему? Они были знакомы лишь полтора года, дружили лишь полтора года, и Брюс сделал ему очень необычное предложение. «Почему ты занимаешься таким? Почему предложил мне? Почему решил, что я подойду? Почему не сомневался, что соглашусь?» — Встань, — командует он. Брюс поднимается медленно и неохотно. Его колени изрыты углублениями, словно поле боя — воронками от взрывов, кровь кое-где подсохла и застыла на коже красными холмиками. Он наконец-то смотрит на Кларка — снизу вверх. — Я запретил тебе ждать меня так, — замечает Кларк. — Да. — Я каждый раз запрещаю тебе ждать меня так. — Да. — Мне придётся тебя наказать. Зрачки Брюса расширяются, и он кидает быстрый взгляд на сумку в руках Кларка. — Твоим наказанием будет отсутствие наказания. Брюс разочарованно выдыхает, но молчит. Почему? Кларк внимательно изучил тематические материалы, в сети, кажется, не осталось не прочитанных им статей, но единственное, что ему удалось вынести — порой компенсаторика работает. Брюс контролирует свою компанию, своего сайдкика, свой город, свою Лигу Справедливости. Он перенасыщен контролем и нуждается в ком-то, контролирующем его самого. Брюс владеет своей компанией и своим городом, в какой-то степени своим сайдкиком и своей Лигой Справедливости. Он перенасыщен чувством собственности и нуждается в том, кто станет владеть им. Брюс — миллиардер, любимец женщин и превосходен едва ли не во всём. Он освоил сто двадцать семь видов боевых искусств, говорит на десятках языков, живых и мёртвых, и хорош в криминологии, информатике, химии, судебной медицине и инженеростроении. Он может выбраться из любой ловушки и отлично управляется с любым видом транспорта. Он перенасыщен исключительностью и нуждается в ком-то более чем исключительном. Кларк совсем не считает себя таким, но Брюс — не Кларк. Он нуждается в том, из-за кого сумеет ощутить себя слабым, ничтожным, жалким. В том, кто сумеет унизить его. «Суть не в том, чтобы заставить меня делать то, что я не хочу. Суть в том, чтобы заставить меня делать то, о чём я втайне мечтаю». Кларк возвращается к этому правилу каждый раз, когда думает, что так больше нельзя. Брюс перенасыщен чувством собственности, безукоризненностью, контролем и болью, которую нельзя взять под контроль. Она внутри него, в доме, на улицах города — уродливая, грязная и, принадлежа всем и каждому, не принадлежит никому. Ему нужен кто-то, контролирующий и его самого, и его боль. Кто-то, дающий Брюсу его личную боль. Кларк приказывает Брюсу лечь на массажную кушетку у противоположной входу стены. Сегодня они попробуют кое-что новое. Брюс знает об этом, но не знает, что именно. Обычно они встречаются в кафе, чтобы обсудить то, в чём нуждается Брюс, но не в этот раз. Обычно они не заходят дальше порки, бытовых поручений и словесных унижений, но целых полтора года — достаточный срок. Кларк созрел. Он глядит вслед Брюсу. Тот двигается легко и свободно, но мускулы на спине напряжены. После прошлой сессии остался один малозаметный рубец. Кларк морщится. Он отпечатал этот шрам. По стенам зала развешаны ударные девайсы. Он стал специалистом: начинал с ладони, прошёл через ремни и флоггеры и дорос до цирковых бичей и татарских плетей. Его любимое орудие — мягкий флоггер из телячьей кожи, с тонкими хвостами. Любимое орудие Брюса — длинный кнут с жёсткой рукояткой и кожаным сердечником. Кларк садится на удобный стул рядом с кушеткой. Брюс лежит и смотрит в потолок, гладко выбритая грудь еле вздымается. Кларк скользит взглядом ниже. — Жёлтый, — ворчит Брюс. Жёлтый — значит, можно, но осторожно. У них есть правила. Кларк всегда одет и обут. Брюс всегда полуобнажён и босоног. Он надевает или классические брюки, или простые трусы вроде боксеров, или кожаные обтягивающие шорты, как сейчас. У них есть правила и нет ничего. Они не занимаются сексом, не целуются, не притрагиваются друг к другу хоть сколько-нибудь интимно. Кларку не разрешено касаться Брюса ниже пояса. Это желание, которое не выражалось словами, — его следовало угадать. Они не занимаются сексом, но оба возбуждаются во время сессии. Брюс называет это естественной реакцией тела. Кларк прикидывается, что верит, и каждый раз надеется зайти дальше обычного. Он фиксирует запястья, лодыжки и талию Брюса широкими кожаными ремнями и выкладывает содержимое сумки на двухуровневую этажерку. Брюс наблюдает, потому что не запрещено. Когда на свет появляется первая упаковка стерильных инъекционных игл, его пульс учащается. Кларк всегда слушает, потому что его работа — заботиться о состоянии Брюса, потому что сам Брюс о себе позаботиться не способен. Это одна из проблем сессий с Бэтменом. Его предел прочности выше, чем у любого другого человека, но этот предел существует, и, как бы ни хотелось Брюсу, Кларку нельзя выйти за него. — Ты можешь отказаться, если не готов. Брюс без промедления отвечает: — Зелёный. Его глаза блестят, дыхание становится неровным. Кларк сомневается и не считает себя настоящим доминантом, а Брюса — настоящим сабмиссивом, но мазохизм Брюса достоверен на сто процентов. Временами он думает, что Брюс доминирует и во время сессий, потому что вынуждает Кларка, явно или косвенно, делать что-то с собой. Или это работает в обе стороны. «Суть не в том, чтобы заставить тебя делать то, что ты не хочешь. Суть в том, чтобы заставить тебя делать то, о чём ты втайне мечтаешь». Кларк мечтает причинять кому-то боль? Причинять её лучшему другу? Подчинять себе лучшего друга? Пусть на час или два, пусть раз или два в месяц, но Брюс полностью или, по крайней мере, выше пояса в его руках. Так он считал вначале, пока не пришёл к другому. Почему? «Потому что он доверился именно мне». Кларк тянется к упаковке с нитриловыми перчатками, но Брюс одёргивает: — Красный. — Это может быть небезопасно. — Красный. Кларк меняет перчатки на бутылку спиртового раствора и косится на израненные колени Брюса. Кое-где к коже прилипла каменная крошка. Больно должно быть, и хотя цель Брюса именно боль, Кларк желал бы уменьшить её. — Красный. Он молча дезинфицирует ладони и берёт оранжевый флакон «Бетадина». Тщательно протирает грудь Брюса, ждёт и удаляет салфетками с йодовидоном коричневую сухую плёнку. Хирургическим маркером рисует на коже набросок. — Теперь ты не будешь смотреть. Брюс снова изучает потолок. — Это инъекционные иглы из нержавеющей стали с цветными металлическими канюлями, — распечатывая первую упаковку, рассказывает Кларк и слушает сердцебиение Брюса. — Я взял два вида: полуторадюймовые, девятнадцатого калибра, с жёлтыми колпачками, и двухдюймовые, двадцать третьего калибра. С красными колпачками. Кадык Брюса двигается вверх-вниз, сердцебиение ускоряется в два раза. Выпуклость на шортах растёт. Кларк не хочет отводить взгляд. Он желает расстегнуть ширинку и проверить, на что Брюс готов ещё. — Я собираюсь ввести в тебя все эти иглы. «И свой член», — как глупый пацан мысленно добавляет он. — Ты не будешь смотреть, но будешь знать. Я собираюсь выколоть на твоей груди свой знак. Губы Брюса дрожат, на лбу появляется испарина. Он кусает себя за щёку так, что та втягивается глубоко и через кожу проступают очертания зубов. — Я собираюсь заклеймить тебя. Я собираюсь пометить тебя. Брюс жмурится и давит вздох. Кларк ёрзает на стуле. Они не занимаются сексом, но возбуждаются так, что после сессии ему приходится дрочить два-три раза. Брюсу наверняка тоже. Почему? Кларк не уверен в ориентации Брюса, но сам не против сыграть за обе команды. Его заводит вид полуобнажённого лучшего друга, надевшего эти возмутительно сексуальные шорты, и его влечёт к Диане, хотя первый шаг так и остаётся в мечтах. Может, потому, что его чересчур сильно заводит вид полуобнажённого лучшего друга. Однако, за полтора года Кларк и здесь не сделал первый шаг. Потому что не уверен. Потому что страшится услышать: «Чёрный». Потому что не хочет, чтобы Брюс предложил своё доверие кому-то другому. Но почему Брюс предложил своё доверие ему? — Вдохни глубоко, — командует он. Брюс подчиняется. Кларк защипывает кожу на его груди большим и указательным пальцами и плавно вводит в складку первую иглу. Он тренировался неделями — на апельсинах и охлаждённых курицах. Раздобыл криптонит и попрактиковался на собственных бёдрах. Его работа — давать Брюсу всё, что тот захочет, и не навредить. Он трёт подушечкой пальца застарелый рубец от пули под правым соском. Гладит длинный кривой шрам по центру груди, забыв, что они не прикасаются друг к другу так, но сегодня возражений нет. Брюс не против, и Кларк внимательно изучает его шрамы — отметины. Брюс уже отмечен. Брюс заклеймён той грязной, уродливой болью — навеки. Кларк следит за его состоянием и чёткими движениями вводит иглы, в четыре раза быстрее, чем сумел бы человек. Заканчивает с двадцать третьим калибром и переходит на девятнадцатый, приноравливается так, что прокалывает кожу в такт музыке. Брюс мелко дрожит, практически трепещет под металлический бит. Иглы, как стальные корабли, швартуются у него на груди. Его взгляд плывёт, глаза словно закрыты мутной плёнкой. Лицевые мускулы расслаблены. Ему хорошо, и Кларк ловит себя на мысли, что хотел бы быть на его месте. Хотел бы довериться так же сильно. Отдать своё тело на чью-то волю. Почему? Почему они никогда не говорили об этом? Они вообще почти не разговаривают, если дело не касается словесных унижений. Есть только красный, жёлтый и зелёный, редкие вопросы Кларка и сухие ответы Брюса. Есть неровное дыхание на двоих, запах пота и дрожь в пальцах. Он отстёгивает Брюса от кушетки и помогает встать. — Хочешь пить? — интересуется Кларк. На этажерке стоят бутылка с водой и термос со сладким чаем. Брюс всегда отказывается. Кларк всегда предлагает. — Нет. — Как ты себя чувствуешь? Кларк всегда спрашивает, хотя его глаза сияют синим половину сессии. Он сканирует и сам всё знает, но спрашивает. Брюс всегда отвечает одинаково: — Нормально. Его взгляд чист и ясен. Тело уже не дрожит. Кларк не зря сомневается в их игре и ролях. В нём недостаточно доминанта, а в Брюсе — сабмиссива. Брюсу хорошо, он получает удовольствие, но не впадает в сабспейс. Кларк не впадает в домспейс. Они оба не годятся. Почему? Тогда, полтора года назад, во вторник, в девятнадцать сорок, в кафе на Маркет-стрит, он думал, что Брюс пригласил его на свидание. Почему бы и нет? Они так молоды — были и есть. Они тоже люди и должны встречаться, влюбляться, расставаться, в конце концов. Потому что — нет. Кларк подводит Брюса к ростовому зеркалу у левой стены. — На колени. Брюс прерывисто вздыхает и опускается на колени. Он двигается, как волна мускулов и пышущей жаром плоти. Огонь трещит в воздухе, расползается и передаётся Кларку, пылает под костюмом. Брюс такой покорный. Брюс — воск в его руках и сделает для него всё, что угодно. Нет, не сделает. Он встаёт сзади, зарывает пальцы в густые вспотевшие волосы и тянет голову Брюса назад, прижимает его затылок к своему бедру. — Посмотри на себя. Брюс великолепен: коленопреклонённый, взмокший, возбуждённый, с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Чуть неровный металлический знак на его груди горит красным и жёлтым, видны редкие капли крови. Места проколов едва-едва припухли. Шорты в паху натянуты так, что, кажется, кожа вот-вот порвётся. Кларк возбуждён не меньше и опять задаётся вопросом — почему. Он бы хотел? Он бы хотел. Трахнуть Брюса здесь, сейчас, перед зеркалом. Брюса с грудью, полной игл. Брюса, помеченного знаком Супермена. — Тебе нравится? — Да, — на грани слышимости отзывается Брюс. «Мне тоже», — говорит про себя Кларк. Его член становится твёрже, хотя твёрже уже некуда. Брюс так близко, Брюс совсем рядом. Рот Брюса совсем рядом. Кларк отгоняет бесконечно притягательную мысль. Их маленькая тайна такая большая. Безграничная. Если бы кто-то узнал? Если бы кто-то увидел их, Брюса и Кларка, их — Бэтмена и Супермена, двух лидеров Лиги Справедливости, двух совершенных героев, двух незапятнанных образцов для подражания. — Тебе нравится? — повышает голос Кларк. — Да, сэр. — Теперь ты мой. — Да, сэр. — На щеках Брюса вспыхивает слабый румянец. Кларк и сам загорается изнутри. Он бы хотел быть на месте Брюса. Возможно, криптонит или красное солнце, Бэтмен в лёгкой броне, и он, Кларк Кент, со знаком Летучей Мыши на груди. Он кидает взгляд на часы над зеркалом. Кажется, что прошло минут десять, а на самом деле — час. — Ты будешь стоять здесь на коленях ровно тридцать четыре минуты и смотреть на себя. Запоминать себя таким. Принадлежащим мне. — Жёлтый, — помедлив, отвечает Брюс. Кларк хмурится. Жёлтый — приемлемо. Жёлтый не категоричный красный и не завершающий всё чёрный. Брюс хочет продолжить, но не так. Может, сегодня они зайдут дальше обычного? Кларк зайдёт. Войдёт. — Встань. Брюс поднимается и смотрит исподлобья, по его губам пробегает тень усмешки, и вот ещё одна причина для сомнений. Не Брюс подчиняется, а Кларку — позволено. Ему позволено загнать Брюсу в грудь полфунта игл, потому что тот сам так захотел. Позволено поставить Брюса на колени, потому что тот сам так захотел. Позволено пороть Брюса, хлестать по щекам, душить и оскорблять. Позволено называть Брюса своим, потому что… Почему? Он не впервые замечает эту призрачную усмешку. Иногда к ней добавляется выжидающее выражение лица. «Давай, Кларк, сделай что-то ещё, идиот, я хочу, чтобы ты сделал это, сейчас же», — слышит он наяву грубый безэмоциональный голос. Знать бы, что — это. Он ведёт Брюса к подобию распятия, но без креста, привычно крепит в кожаных кандалах его расставленные на ширину плеч ноги и раскинутые в стороны руки. — Мы продолжим иначе, — произносит Кларк и обходит Брюса кругом, немного задерживаясь за спиной. Так хочется выпороть его — и не спину, не живот и не грудь. Хочется отшлёпать — и не по щекам. Эта накачанная задница, обтянутая кожаными шортами — шортиками — манит Кларка уже полтора года. — Я буду задавать вопросы, ты будешь отвечать. Есть темы, на которые ты не хочешь говорить? — Моё детство. Кларк с пониманием кивает. Кладёт ладонь Брюсу на грудь, осторожно давит. Тот гасит тихий стон. Брюс всегда тихий. — Ты будешь громким. Ты будешь таким громким, чтобы стены дрожали. Если ты не справишься, я накажу тебя, и следующую сессию мы проведём через два месяца. Брюс согласно опускает ресницы. Исчезнувший румянец возвращается на его щёки. — Я отшлёпаю тебя, — продолжает Кларк уже из-за спины Брюса. Он проводит рукой по лопаткам, перемещается ниже, к пояснице. Ждёт. — Ж-жёлтый, — с запинкой бормочет Брюс. — Так это то, что ты хочешь на самом деле? — осмелев, мурлыкает Кларк ему на ухо. — То, к чему ты меня подталкивал всё это время? Ты никогда не можешь сказать по-человечески. Он скользит ладонью дальше и сжимает. Задница у Брюса мускулистая и крепкая, и Кларк едва сдерживается, чтобы не сжать жёстче. — Кр. — Брюс обрывает себя. — Зелёный. Он дышит громко, и иглы на его груди слегка ходят под кожей: неуловимый для человека звук, мягкий шелест металла. Вперёд-назад-вперёд-назад. Кларк представляет, как сдирает эти глупые шорты и двигается внутри Брюса. Вперёд-назад-вперёд-назад. — Хочешь, чтобы я отшлёпал тебя по заднице? — уточняет Кларк. — Да. Да, сэр, я хочу. — Я собираюсь отшлёпать тебя, а ты будешь стонать и кричать, — увереннее добавляет он и награждает Брюса несильным шлепком. Почему? Они нарушают принципы. Они делают это по доброй воле, разумно, но безопасно ли? Кларк контролирует свои силы, но не ведает их пределов. Никто их не ведает. Насколько он безопасен для Брюса? Кларк рассчитывает каждое движение до сотой доли дюйма, но помнит — что-то может пойти не так, и это не так в его случае закончится сломанным человеком. Сломанным Брюсом. — Ты не можешь навредить мне, — будто прочитав мысли, хрипло говорит Брюс. Кларк выходит из-за спины и размашисто бьёт его по лицу — так, чтобы боль вспыхнула и растеклась томительной сладостью. Так — чтобы не оставить синяков. Он это умеет и сегодня задерживает пальцы, запоминает тепло губ. На лопнувшей верхней кровавая россыпь. Кларк не спешит убирать руку, и Брюс стонет ему в ладонь: не так громко, как следовало бы, но и не так тихо, как обычно. Его язык почти касается кожи Кларка. Проклятье. К такому нельзя подготовиться. Нельзя подготовиться к горячему громкому Брюсу с алеющим от смущения лицом. Кларк отворачивается. Он совсем не готов к тому, что полтора года ошибался в желаниях, которые не произносятся. Они шагнули не на следующий уровень, а перескочили через десять. Кларк разглядывает девайсы на стенах и выбирает деревянный спанк, который прежде не видел. Продолговатая хлопалка с обеих сторон украшена логотипом Супермена. Знак не нарисован, не выжжен, не выдавлен — он возвышается над поверхностью спанка. Кларк задумчиво морщит лоб. Брюс не мог просчитать, не мог запланировать, что именно сегодня Кларк явится с иглами и желанием отметиться на груди. Или мог? Кларк возвращается обратно. Встаёт лицом к лицу, вплотную, чтобы чувствовать всё. Брюс не протестует. — Тебя привлекают женщины? — задаёт он первый вопрос. — Да. — Мужчины? — Да. Кларк облизывает губы и покачивает хлопалкой за спиной. Та тихонечко посвистывает, разрезая воздух. — Ты спал с мужчинами? Брюс долго смотрит в упор, в его зрачках Кларк видит себя. Он вообще не Супермен. Он взбудоражен. Его лицо полыхает, а глаза темны, как неисследованные глубины океана. — Да, — признаётся Брюс. Кларк отступает на два шага. Соски у Брюса коричневые, плоские. Иглы не задевают их, проходят через ореолы. Кларк легонько постукивает спанком по груди Брюса, стараясь попадать по колпачкам. — Ты был сверху или снизу? — И так, и… — Спанк намеренно касается кончика одной иглы, и Брюс ахает. Широко открывает рот и ахает именно так, как ему велели: шумно, протяжно и бесстыже. — И так, и так, — наконец продолжает он. — Я универсал. Кларк снова у него за спиной. Он странно доволен. Брюс разговаривает. Брюс отвечает на вопросы. Брюс открывается ему. — Какой послушный мальчик, — с ухмылкой говорит он и кладёт свободную ладонь Брюсу на бедро. Это особенные шорты — змейки по бокам, спереди и сзади, язычки сверху и снизу. — Ещё раз назовёшь меня послушным мальчиком и найдёшь у себя под подушкой кусок криптонита, — раздаётся холодный ответ. Отвечает не Брюс — не его Брюс и не Брюс Уэйн. Просыпается другой парень, не склонный к забавам в секретной пещере, закованным в кандалы. Кларк в замешательстве. Это игра, и он плохой игрок. Это красный. Нарушение правил. Провокация. Кларк мощно, увесисто шлёпает Брюса по заднице. Тот откидывает голову назад и сипло вскрикивает — и в этом крике и боль, и ярость, и удовольствие. — Ещё раз посмеешь перечить мне, и я заставлю тебя носить ошейник с надписью: «Послушный мальчик Кларка Кента». Ты понял меня? Кларк слегка ужасается собственной дерзостью, однако это игра, и плохо ли, хорошо ли, но они оба играют добровольно. Со стороны Брюса как будто доносится смешок. — Ты понял меня? — Кларк сопровождает вопрос очередным шлепком. — Да, сэр. — Молодец. Послушный мальчик. — Кларк выделяет последние два слова и улыбается с удовлетворением. — Ты проводил с кем-нибудь БДСМ-сессии? — продолжает он допрос. — Да. — Это был мужчина? — Да. — Ты позволил ему трахнуть себя? Брюс шумно дышит и не отвечает. Мышцы на его шее напряжены, по коже катится пот. — Ты должен ответить. Ты же послушный мальчик. Мой послушный мальчик. Кларк слышит, как Брюс сглатывает. Слышит, как вздуваются желваки у него на скулах. «Суть не в том, чтобы заставить меня делать то, что я не хочу. Суть в том, чтобы заставить меня делать то, о чём я втайне мечтаю». — Повтори, что я сказал. Почему? Ничто из происходящего здесь не выходит за пределы зала и никак не проявляется в обычной жизни. Этот секрет погребён во тьме пещер, под грудами камня, под замком, стоящим на горе. Это только для них двоих и для него одного. Для Кларка. — Повтори. Кларк ласкает кожу над поясом шорт и не решается расстегнуть заднюю молнию. — Я… — голос Брюса срывается, и, кажется, Кларк способен услышать ненависть и унюхать желания. — Я. Он дрожит, трепет отдаётся в пальцы Кларка и резонирует. В зале всё так же звучит музыка, но и она словно вибрирует в такт телу Брюса. — Повтори, — чеканит Кларк. — Я послушный мальчик Кларка Кента. Я твой послушный мальчик. Брюс всхлипывает, заканчивая предложение, и если бы у Кларка уже не стояло, то от этого гортанного жалкого звука встало бы вмиг. — Ты позволил ему трахнуть себя? — повторяет он предыдущий вопрос. — Нет. Это он позволил мне трахнуть себя. Что за мужчина мог позволить Брюсу трахнуть себя? Позволить Бэтмену. Кларку любопытно, но он не спрашивает. Пока. Его воображение — истинное наказание. Позволить Брюсу трахнуть себя. Не просто разрешить, а вынудить Брюса умолять. Просить и унижаться и телом, и словами, и наконец-то позволить. У Кларка резко перехватывает горло. Он гладит заднюю змейку на шортах, скребёт ногтями металл и из-за звона в ушах не сразу слышит: — Красный. Кларк убирает руку, отходит и с оттяжкой бьёт Брюса спанком по заднице. Тот извивается в наручниках и выкрикивает что-то настолько же искреннее, насколько и нецензурное. У Кларка краснеют кончики ушей. Он возбуждён до боли, но притворяется сам для себя, что вид натянутого — растянутого — в кандалах Брюса ему чуть ли не безразличен. Он представляет, как растянет Брюса и сразу же натянет на свой член. Представляет до багровых пятен перед глазами. Представляет, как накажет Брюса изнутри. — Ты бы позволил мне трахнуть тебя? — ровным голосом спрашивает Кларк и одновременно бьёт. Спанк впечатывается в задницу, и логотип Супермена проявляется и на коже шорт, и на той коже, что под ними. Кларк умоляет и унижается про себя: «Позволь мне. Разреши. Прошу. Позволь раздеть тебя полностью. Позволь засунуть в тебя пальцы. Позволь засунуть в тебя член. Позволь двигаться в тебе. Позволь трахнуть тебя. Позволь заставить тебя кончить от моего члена внутри. Как я должен попросить, чтобы ты позволил?» — Если бы ты как следует попросил. Брюс не усмехается, но для Кларка насмешка очевидна. — Ты понимаешь, что я не буду просить? — Будет. — Ты понимаешь, что не можешь позволять мне? — Может. — Это ты просишь и я позволяю тебе. Кларк останавливает удар в половине дюйма от задницы Брюса, и тот разочарованно стонет. — Ты понимаешь? — Да, сэр. В награду он получает четыре мощных шлепка: два по правой, два по левой ягодице. Спанк с деревянным стуком падает на пол. — Ты такой послушный мальчик, Брюс, — шепчет Кларк, — и теперь ты мой, со всех сторон. Ты мой, и я не могу навредить тебе. «Суть не в том, чтобы заставить меня делать то, что я не хочу. Суть в том, чтобы заставить меня делать то, о чём я втайне мечтаю». Он прижимается сзади, плотно, и Брюс тут же реагирует: — Красный. Этой ночью Кларк вышел за рамки и проделал длинный путь. Он перепрыгивал ступени и преодолевал целые пролёты. Он мчался туда, куда Брюс подталкивал его вот уже полтора года. Почему красный? Кларк опять встаёт лицом к лицу и смотрит. Прикажи он — Брюс останется здесь до вечера, но он не прикажет. Прикажи он — Брюс будет целовать ему сапоги, но он не прикажет. Прикажи он — Брюс преклонит колени и назовёт себя послушным мальчиком, и это он может приказать. Почему красный? Кларк накрывает рукой ширинку Брюса, но ожидаемое: «Красный» — не звучит. — Ты хочешь меня. В зрачках Брюса те же нефтяные пятна, что и на ковролине. Они расплываются и тают, они зовут и убеждают. Они испытывают. — Да. Внутри Кларка гремит торжественный туш и грохочут фанфары. «Он не просто хочет позволить мне, а хочет меня». — Как именно ты хочешь меня? — Кларк посылает через пальцы волну вибрации в пах Брюса и наслаждается шёлковым аханьем. Брюс инстинктивно двигает бёдрами, пытаясь притереться к ладони, и подаётся назад. Язык нервно скользит по его пересохшим губам, Кларк проверяет рентгеновским зрением запястья и лодыжки — кровообращение не нарушено — и успокаивается. — Я… — Брюс моргает как будто задумчиво. — Я хочу принять от тебя всю боль, что ты способен мне дать, и всю грязь, что ты способен на меня вылить. Все унижения, которым ты способен меня подвергнуть, и все оскорбления, что ты способен для меня придумать. Кларк кривится, потому что хотел услышать другое, и спрашивает наконец: — Почему? — Потому что мне это необходимо. Иного ответа нет. — Почему от меня? Почему я? — Потому что это ты, Кларк. Что бы ты ни сказал, это будет оскорбительно ровно так, как я хочу. Унизительным настолько, насколько мне нужно. Грязным и болезненным до такой степени, до какой я хочу и способен принять. Ни на йоту больше, ни на йоту меньше. Я знаю тебя лучше всех. Ты самое сильное существо в этой галактике и, вероятно, в целой Вселенной, но ты никогда и ни за что не навредишь мне по-настоящему, даже если я сам буду отчаянно этого хотеть. Ты никогда и ни за что не выйдешь за пределы моего доверия. Кларк вроде бы понимает, и в его зрачках зарождается огонь. Пределы доверия Брюса. Он делает это так, словно силится поразить множество целей. Брюс не просто доверился ему, а действительно доверяет. Он выпускает пламя, бесшумное и ревущее тревожным набатом в ушах: «Не навреди. Не навреди. Не навреди». Кларк не гасит его, а раскручивает в груди морозный вихрь, и на раскалившиеся иглы ложится лёд. Металлический жар и металлической холод достигают рецепторов человека. По щекам Брюса тянутся мокрые дорожки, и он кричит. Кларк вроде бы понимает. Он в пределах доверия. Ровнёхонько у границы и ни шага за черту. Он аккуратен, когда освобождает Брюса от наручников и уносит на кушетку. Он педантичен, когда вынимает иглы и складывает их в контейнер для утилизации. Он осторожен, когда протирает грудь Брюса, и внимателен, когда даёт ему напиться сладкого чая. Почему ещё? Кларк сидит на кушетке. Возбуждение почти спало. Брюс лежит на боку, устроив голову у него на коленях, и Кларк мягко перебирает ему волосы. Наверное, и поэтому тоже. Наверняка. Работа Кларка — заботиться. Его работа. Его право. Брюс не может забрать у него эти недолгие минуты покоя. Не посмеет. Он размышляет о том, чтобы наконец-то перейти к поцелуям. Поцеловать Брюса. Поцеловать эти чуть-чуть сухие, израненные губы. Вместо этого Кларк интересуется: — Ты как? — В норме. — Это был сабспейс? — Что-то похожее. Я, кажется, кончил даже мозгом. — Я-то вообще никак не кончил. Брюс хмыкает и порывается встать, но Кларк тихонько давит ему на плечо. — Ты псих. Ты мог бы пригласить меня тогда на свидание. На четвёртом или пятом мы бы переспали. Через полгода ты бы рассказал, что склонен к садомазо и доминантно-сабмиссивным отношениям, но ты начал с конца. — Так интереснее, и это пока не отношения, мы оба учимся. Тренируемся. Играем. Испытываем друг друга. — Брюс переворачивается на спину. Его шорты испачканы, а задница точно горит. На груди красные точки и полосы складываются в логотип Супермена. Эти следы сойдут за неделю, но Кларк всегда может нанести их заново. — Если бы я захотел, то соблазнил бы тебя ещё на первом свидании. Поставил бы тебя на колени. — Ха! — Ты тоже универсал, Кларк, и я не только о сексе. — Ты дом и саб? Ты свитч. Как и я? — Да. Ты неустойчивый свитч, ты частично переключаешься во время сессии и откатываешь себя к изначальному статусу. Твои метания сбивают меня с толку. Когда ты сформируешься и дозреешь, я облачусь в костюм Бэтмена, поставлю тебя на четвереньки и выпорю криптонитовым флоггером. — И наденешь мне ошейник с надписью: «Послушный мальчик Брюса Уэйна»? — Я тебе это не забуду. Кларк смеётся и говорит одними губами: «Суть не в том, чтобы заставить тебя делать то, что ты не хочешь. Суть в том, чтобы заставить тебя делать то, о чём ты втайне мечтаешь». — Именно поэтому мы ещё долго не будем ни трахаться, ни целоваться. — Что? Как долго?! — восклицает Кларк. — Столько, сколько потребуется. Слаще удовольствия от обычной боли лишь удовольствие от боли ожидания. Чем дольше ожидание, тем сильнее боль и ценнее награда. Считай это своим первым наказанием. — Ты садист. — Да. — Ты мазохист. — Да. — Ты послушный мальчик Кларка Кента. — Заткнись. — Почему мы не могли поговорить сразу? Что, так интереснее? — Да. — Как ты мог знать, что я соглашусь, когда предлагал в самый первый раз? Предлагал такое Супермену? — Скорее, правильному парню из Канзаса. — Ладно. Как? — Я старше и умнее. Я знал. Я Бэтмен. — Тебе всего двадцать семь, ты старше меня на каких-то два года, а Бэтмен — совсем не аргумент, — насмешливо фыркает Кларк. Брюс садится на кушетке и цедит: — Это лучший аргумент. Свободен. — Эй, где твоё уважение к господину? — Проклятье, Кент, исчезни. — До следующего раза? — Проваливай. — Значит, до следующего раза, мой послушный мальчик. Кларк ухмыляется, посылает воздушный поцелуй и улетает прежде, чем в него запускают контейнер, полный использованных игл. «До следующего раза, Брюс». Почему? Он вроде бы и в самом деле понимает, но мысленно отвечает себе: «Потому».