Мне совсем не нужен

      Песня давно кончилась, уже начались выступления немногочисленных школьников, однако рушить какими-то ненужными сейчас разговорами остаточную волшебную атмосферу не хотелось совсем. Это была ностальгия по славным беззаботным временам, по пакостям во время переходного возраста, по ребяческой дружеской любви.       Как будто вечность прошла.       Они уже оба сидят на подоконнике, свесив ноги на улицу. До земли тут около метра — невысоко, однако всё равно какая-то свобода чувствуется. На улице темно, только фонари своими лампами тёплого золотого оттенка освещают улицу. И тонкий кусочек луны порезом проглядывался на синем небе, которое ближе к горизонту приобретало розовый и оранжевый оттенки.       — Бакуго? — позвал друга Киришима, за что тут же получил в ответ грозный взгляд.       — Чего тебе? — парень решил проявить снисхождение, потому что «послевкусие» песни уже и без того почти исчерпало себя.       — Не хочешь прогуляться? Сегодня тепло, — негромко и дружелюбно говорит Киришима, уже привыкший к нескромному характеру лучшего друга.       — А нахера мы сюда-то пришли? — рычит раздражённый блондин, уже спрыгивая с подоконника прямо на залитую бетоном дорожку, что проходила вплотную к стенам школы.       — Повеселиться, конечно. Мы можем потом вернуться, если, конечно, захочешь, — Киришима смеётся, как обычно, будто не он тут несколько минут назад чуть ли не икал от волнения и боялся запнуться на словах песни, испортив такой замечательный момент.       Они шли молча просто в никуда, сворачивая просто так, куда захотелось. Это было так странно и здорово. И волнительно. Киришима с Бакуго обычно не гуляли, общались в школе постоянно, а во внеурочное время зависали либо у Киришимы, либо в соц.сети. Редко у Бакуго дома из-за его нелюбви к нарушению личных границ.       На улице было прохладно, несмотря на то, что сам Киришима сказал о тёплом вечере — ветерок всё же пробирает. И пальцы на руках быстро замёрзли, как и кончик носа.       А у Бакуго руки, наверняка, тёплые. Очень захотелось взять его за руку, но Эйджиро не рискнул — мало ли, как он отреагирует. Стремительно темнеющее небо начало давить на Киришиму, так и нашёптывая, чтобы парень расслабился и раскрепостился. И, чёрт возьми, это работало! Сумерки на него влияли очень сильно, словно меняя его характер — другой, мать его, человек становится. Киришима даже пошутил у себя в голове, что он оборотень недоделанный, и хихикнул сам себе, получая от Катсуки нечитаемый взгляд, будто Киришима над ним смеялся, а не над шуткой в своей голове.       Но шутки в сторону.       Киришима не от балды вытащил Бакуго подальше от лишних глаз. Он уже второй день думает о том, что глупой идеей было держать всё в себе, которую он лелеял в голове всё то время. На этой прогулке он хотел признаться. Не просто скулёж, а уверенное: «ты мне нравишься», прямой взгляд в милые ему глаза и терпеливое ожидание ответа. И из всего этого мысленного списка Киришима сможет разве что смело сказать признание, а там, скорее всего, сбежит, как последний трус, а Бакуго перестанет его уважать за такой не мужественный поступок и их дружбе — хана. А ведь Бакуго — единственный и лучший его друг. Глупой влюблённостью не хотелось портить такую крепкую дружбу, ведь тогда, даже если они решат остаться друзьями и сделать вид, что ничего не было, то прежнего уровня доверия между ними это не вернёт.       Медленно, но верно Киришима отговаривал себя от того, чтобы признаться. Просто — зачем? Зачем такому смелому, умному и красивому парню такой трусливый и глупый, как он. Дружить, может, да; Киришима не отрицает, что любит скрашивать серые будни как свои, так и бакуговские развлечениями, но это не то.       Любовь — совсем не то.       — Эй, пошли обратно. Мы и так далеко ушли от нашей улицы и школы, — неожиданный голос Бакуго вырвал из самобичевательной ямы парня, заставляя на ходу развернуться и идти назад, к школе. — Кстати, ты что-то бледный. Замёрз что ли, придурок? Одеваться надо теплее.       — Сказал мне парень в рубашке с коротким рукавом, — передразнил друга Киришима, чувствуя, как его понемногу отпускает, однако какое-то волнение всё же остаётся упорно грызть его кости изнутри. — Бакуго, нет, Катсуки… Я хочу тебе что-то сказать.       — Ну так говори. Не тяни кота за яйца, — Бакуго фыркает, ссутуливается и прячет руки в карманы. Обычно он так делает, когда чем-то раздражён, и от этого Киришима пугается только и уже не может собрать слова в логичное предложение, а потому молчит. — Ну и? Ты ж чёт сказать хотел. Уже передумал что ли?       Киришима всё ещё молчит, а через секунду останавливается. Бакуго замечает это позже, когда не слышит шагов, помимо своих, и тут же поворачивается, каким-то хером испуганный, что придурка снова похитили. Но нет. Он стоит в метрах двух от него с опущенной головой и теребит свои пальцы — нервничает. И Бакуго напрягается непроизвольно. Но он не спрашивает ничего. Только стоит там же, где остановился. Что-то ему эта сцена напоминала со стороны.       А Киришима не слышит ничего, прямо как в тот раз в комнате Бакуго, в ушах долбит собственное сердцебиение, ладони потеют и шея тоже, и щёки ещё, как назло, горят. И потому поднять голову ну не получается; шея уже затекла, но не остыла, а потому подставлять её ветру как-то приятно.       Но так они и вечность могут стоять — Бакуго упёртый, а Киришима — не железный. Киришима не подходит — боится получить кулаком в лицо от рассерженного или растерянного Бакуго, но всё же набирает побольше воздуха в лёгкие. Тёмным вечером и без давления со стороны Бакуго как-то проще становится.       — Ты нравишься мне, Катсуки, — происходит это слишком легко. Легче, чем всё остальное. И неожиданно хочется говорить — любую чушь, только бы не тишина и только бы избавиться от неловкости. Но получается почему-то не чушь, как думал Киришима. — Нравишься, кажется, давно. Но я только недавно это понял и, блять, ещё хуже то, что ты не против того, что я гей и… И сначала я думал, что это просто посттравматический синдром из-за того похищения, да и волосы… Но я понял, что началось это уже давно, — Киришима вжимает голову в плечи и теребит свои пальцы почти истерически, явно пытаясь их сломать. И говорить опять начинает быстро, надрывно, как скороговорку: — Бакуго, я хочу остаться хотя бы друз-       Он затыкается на полуслове и отшатывается назад под давлением резко накинувшегося тела. Бакуго наваливается на него и стискивает в своих медвежьих объятиях, прижимая к себе, как в последний раз — и Киришима правда надеется, что не последний.       А сам боится руки поднять — боится, что Бакуго, обнимающий его так крепко и сильно, рассыплется приятным сном, а сам красноволосый проснётся один в холодной комнате. И Катсуки, как назло, ещё и говорить начинает, явно читая чужие мысли, чтобы развеять всякие сомнения.       — Ты молодец. Такой смелый. Всё хорошо…       И Киришиму добивают эти слова арматурой по затылку, потому что в носу начинает неприятно щипать, а картинка перед глазами расплываться.       Нет.       «Не реви, идиот, тем более при Бакуго. Ты ж мужик. Реветь — не мужественно», — Киришима пытается себя успокоить, запрокидывает голову, чтобы дурацкие слёзы не дай Господь не полились из глаз. Он же не сможет остановиться.       Катсуки обнимает крепче, тычется лбом в киришимино плечо и просто дышит. Существует. Здесь и сейчас.       Он не до конца уверен, что услышал то, что хотел услышать, но эти слова, сказанные Киришимой минуту назад, значили слишком многое для Бакуго, чтобы оставить их без внимания. И сам Эйджиро стоил слишком дорого — годы, проведённые вместе, бесчисленное множество драк и доверие, возникшее между ними, ничем нельзя было заменить. Киришиму нельзя было заменить, чтобы просто так оставлять его сейчас. Обнять — лучшее, что смог придумать Бакуго.       И, наверное, поступил он правильно — буквально через минутку робкий ответ всё же последовал, и цепкие пальцы легли на спину.       Эйджиро тепло. Бакуго, которому он признался только что, так долго обнимает и успокаивает его. Это точно сон. Только сон. Бакуго не может быть таким понимающим и чувственным.       Особенно к нему.       — Катсуки, я, — Киришима отрывает подбородок от чужого плеча, так и не заплакав, чем он немножечко сейчас гордился, и поворачивает к другу голову. Он находится в слишком опасной близости от парня, который ему нравится, буквально в плотную, и делает всё, чтобы случайно не коснуться губами его уха или щеки. Он всё же не хочет испытывать терпение Бакуго и без того щедрого сейчас на тактильный контакт.       — Мм? — Бакуго поворачивается тоже и они едва не сталкиваются губами.       Киришима смущается, но отодвинуться не может — Катсуки наверняка больше не расщедрится на объятия. И Катсуки не отстраняется тоже — ему нравится так. А ещё он чувствует, как горячо дышит Киришима прямо ему в щёку. И если смотреть долго друг другу в глаза — голова сама наклоняется вперёд. Эйджиро в этом убедился на личном опыте.       И кожа у уголка губ у Бакуго такая нежная. Не сладкая, как говорят в фильмах или пишут в книгах. Просто вкус кожи, но по-своему особенный.       Как загипнотизированный, Эйджиро отстраняется от лица друга и тут же дёргается, пытаясь вырваться из рук опешившего Бакуго и стремительно краснея. Он смущённо бормочет что-то вроде «пусти» и «мне так жаль», «я не хотел». Катсуки остаётся только вздохнуть и крепче сцепить руки, чтоб не вырвался.       — Всё нормально, — чуть раздражённо говорит Бакуго и бьёт своим лбом в лоб Киришиме, заставляя его айкнуть и замереть, — тебе можно.       Катсуки несколько секунд смотрит в глаза перепуганного Киришимы и, без всякого смущения и стеснения, мягко целует сам, отдавая своему лучшему другу свой первый поцелуй. Хотя Бакуго над этим никогда не заморачивался, но Киришиме эта мысль бьёт в голову, отправляя в нокаут.       Целоваться приятно.       Они оба не умели этого делать, но это вовсе им не мешало наслаждаться моментом. Бакуго мягкий, горячий и ласковый. Киришима уже даже не против, что он спит — это самый лучший сон из тех, что ему снился когда-либо.       Когда приходит время им расцепиться — Киришима не хочет. Ему слишком стыдно смотреть в глаза наверняка спокойному Бакуго. Но приходится. Эйджиро даже не сразу открывает глаза.       Дышится тяжело, и сердце так громко стучит — кажется, вся улица слышит, а пульс отдаётся в глотке. Это не противно, но ощущается, как испуг.       — Так, теперь мы… вместе? — Киришима робко смотрит вверх, не особо веря в свои слова. Бакуго наверняка просто решил его утешить такой подачкой. Неприятно, но Киришима столько мечтал об этом — салфеток в коробке не хватит.       — А ты хочешь? — Катсуки даже не особо понимает, что он чувствует, но точно не отвращение. Это же Киришима. Отвратительными у него могут быть только кроксы и оценки.       — Очень, — незамедлительный и смелый ответ Киришимы выбивает почву из-под ног Бакуго. И невольно он всматривается в глаза напротив, видя, как сильно расплылся зрачок, закрывая почти всю радужку.       — Тогда давай попробуем. Не думаю, что это как-то отличается от обычных отношений, — Киришима, по мнению Бакуго, слишком глубоко вдыхает и уже сам смело лезет обниматься, трётся лицом о чужое плечо и бесконечно повторяет «спасибо». Бакуго это смешит — за что благодарит этот идиот? Но принимает всего парня, без остатка.       — Могу я поцеловать тебя ещё раз?       — Рискни, если осмелишься.