"Кайлор: Драбблы..."

1832 год. Кружила январская метелица, скрипели мёрзлые тополя в переулке, верховой ветер гремел железом, то и дело срывал снежную пыль с карнизов, нёс её вдоль побелённых заборов, над свежими сугробами, а оно, это единственное в ночи окно, светилось зелёным уютным пятном и, всегда одинаково яркое, тёплое, занавешенное, притягивало к себе, вызывало приятное ощущение неразгаданной тайны. Неизменно каждый вечер меня встречал в переулке этот домашний маячок в деревянном домике, загороженный занавеской огонёк настольной лампы, — и я представляла натопленную комнату, стеллажи, заставленные книгами по всем стенам, потёртый коврик на полу перед диваном, письменный стол, стеклянный абажур лампы, распространяющий оранжевый круг в полумраке, и кого-то, довольно серьезного, высокого и широкоплечего, потерявшее всех, но не потерявший смысл существования, кто одиноко там жил, окружённый благословенным раем книг, листал их ласкающими пальцами, ходил по комнате уверенной походкой, думал, работал до глубокой ночи за письменным столом, ничего не требуя от мира, от суетных его удовольствий. Но кто же он был — писатель, ученый? Кто? Раз прошлой весной (в набухшей сыростью мартовской ночи всюду капало, тоненько звенели расколотые сосульки, фиолетовыми стёклышками отливали под месяцем не замёрзшие лужицы на мостовой) я глядела на знакомое окно, на ту же зеленовато-тёплую, освещённую изнутри занавеску, испытывая необоримое чувство. Мне хотелось подойти, постучать в стекло, увидеть колыхание отодвинутой занавески и его знакомое в моём воображении немного хмурое лицо, его зеленовато-коричневые глаза, черные лохматые волосы и обязательно вечно занятого, спавшего 3-4 часа в день человека. Увидеть стол, заваленный листами бумаги, внутренность комнатки, заполненной книгами, коврик на полу… Мне хотелось познакомиться, я так хотела увидеть своего друга. Мне хотелось сказать, что я, наверное, ошибся номером дома, никак не найду нужную мне квартиру — примитивно солгать, чтобы хоть мельком заглянуть в пленительный этот воздух чистоплотного его жилья и работы в окружении книг — казалось, единственных его друзей… Дома и вправду было уютно. Все было действительно так, как представляла я изначально. Сам мужчина был одет в светлую сорочку, жилет, в поверх него не хватало лишь шерстяного фрака из черной ткани с высоким воротником-стойкой. На вид он был не таким суровым, а скорее милым, без бакенбардов, да и вообще с идеально гладкой кожей. Отказаться от чашки чая, предложенным такой мужчиной, было бы неприлично и оскорбительно с моей стороны. Именно поэтому через несколько минут, передо мной были несколько сладостей, чашка черного свежезаваренного чая и мой старый новый друг — Кай. — Угощайтесь! Он улыбается. — Благодарю! Я улыбаюсь ему в ответ… Уверена, что все было бы именно так, но я не решилась, не постучала. И позднее не могла простить себе этого. Нет, спустя два месяца ничего не изменилось, всё было по-прежнему, а в тихоньком переулке была весна, майский вечер медленно темнел в глубине замоскворецких двориков; среди свежей молодой зелени зажигались фонари над заборами, майский жук с гудением потянул из дворика, ударился о стекло фонарного колпака, упал на тротуар, замер, потом задвигал ошеломлённо лапками, пытаясь перевернуться. Тогда я помогла ему, сказав зачем-то: «Что ж ты?.. Он пополз по тротуару к стене дома, к водосточной трубе (она была в трёх шагах от окна), а я почувствовала какое-то внезапное неудобство, глянувшее на меня из майских сумерек. Окно в домике не горело. Оно было как провал… Что случилось? Я дошла до конца переулка, постояла на углу, вернулась, надеясь увидеть знакомый свет в окне. Но окно сумрачно отблёскивало стёклами, занавеска висела неподвижно, не теплилась на ней преоранжевое зарево, как бывало по вечерам, и в один миг всё стало неприютным, и показалось, что там, в невидимой этой комнатке, произошло несчастье. С беспокойством я опять дошла до угла и, уже подсознательно торопясь, вернулась в переулок. Я внушала себе, что сейчас вспыхнет зелёный свет на занавеске и всё в переулке станет обыденным, умиротворённым… Свет в окне не зажёгся. А на следующий день я почти бегом завернула по дороге домой в соседний переулок, и здесь неожиданное открытие поразило меня. Окно было распахнуто, занавеска отдёрнута, выказывая нутро комнаты, книжные полки, какую-то карту на стене, — всё это впервые увидела я, не раз представляя моего друга за вечерней работой. Пожилая женщина с мужским лицом и мужской причёской стояла у письменного стола и читала свежую газету полуоткрытыми глазами. Тотчас она заметила меня, рывком задёрнула занавеску — и шершавый холодок вполз в мою душу. И дом, и переулок, и окно представились мне ложными, незнакомыми. И я поняла, что случилось несчастье, что мой воображаемый друг, тот высокий мужчина с доброй улыбкой, к которому так тянуло меня душевно, был нужен мне как близкий друг. (По дороге я взяла одну газету и как только пришла домой, села и прочитала первую попавшую на глаза статью. Сердце сжалось, а душа словно покинула тело. Было написано: «… доме был найден труп. По мнению следователей самоубийство. Как говорят соседи, у него никого не было, и выходил он из дома очень редко…» Это был тот самый дом, всегда одинаково яркое, тёплое, занавешенное, фото также знакомо: немного хмурое лицо, зеленовато-коричневые глаза, черные лохматые волосы и вечно занятый, спавший примерно 3-4 часа в день человек. По щеке скатились слезы, а внизу было написано — Кай Смит.