Outlast in Future

      Они пришли из ниоткуда. Никаких причин, никто не грешил сверх меры. Никаких безумных учёных, экспериментов на грани разумного и этичного. Ничего. Просто однажды ночью маленький одноэтажный городок на юге страны разбудил неестественный, нездешний звук. Какой-то рёв труб тысячи церковных органов. Или же… рык кого-то живого. Было это неожиданно, грозно, необъяснимо и… быстро. Да, он налетел резко, как порыв ветра, и тут же затих. Буквально несколько секунд, повергших жителей в необъяснимый трепет. Потом мы забыли об этом, не придали значения. Ну где-то на заводе рухнула установка, рванула техника. Всё, что угодно, могло вызвать подобный грохот. И жизнь наша не менялась, всё было по-прежнему. Да… пока люди не стали пропадать!       – Эй, Холт, малыш, хватит тут заливать! — коренастый невысокий мужик байкерского вида так «мягко» приложил кружку пива днищем об стол (неизвестно, какими силами кружка не раскололась на части) и медленно повернулся в сторону чахлого старичка, сидевшего в углу небольшого бара в окружении зевак и благодарных (или не слишком) слушателей, — чего городишь хрень всякую? Ты даже не родился в то время, когда произошёл Переворот!       Старичок вздрогнул, будто выходя из некоего транса, подернутые сеточкой морщин веки приподнялись и явили миру выцветшие, будто бы выжженные солнцем долгих лет глаза, видавшие места получше здешних. Он осмотрел всех тех, кто сидел смирным кружком вокруг. Преимущественно молодёжь, желторотая и вследствие неопытности падкая на разного рода страшилки и городские легенды. Но то, что рассказывал Холт, легендой не воспринималось. По крайней мере, самим Холтом. Когда он родился, уже сложно припомнить, но картина событий стояла перед его глазами так отчетливо, будто это было вчера. Нет, даже сегодня перед обедом. Потому слова байкера показались ему особенно обидными.       –Грук, что же ты так разнервничался? Боишься? Тебя так напугали мои страшилки? –старческие губы растянулись в хитрой усмешке.–Не волнуйся, тут все свои. Никто не будет смеяться, если ты признаешься.              Слова о страхе возымели удивительный эффект — мужичок, ещё недавно источавший ауру брутального спокойствия, умолк, сжался, будто высохший листок, и отвернулся. Видно было, что левое нижнее веко у него стало заметно подрагивать. Да, мерзкий старикан задел его за живое. Нажал на запрещённые кнопки. И зачем он ему только рассказал…       Грук смотрел на пену в своей кружке и искренне надеялся, что в таком виде он идеально сливается с окружающей обстановкой и никто на него не смотрит. Поток его пристыженного внутреннего нытья прервал резкий удар распахнутой двери о косяк. Вошедших посетителей встретили одобрительными выкриками, и Грук с горечью понял, что задерживаться здесь дольше нельзя. Это были известные личности в здешних краях. Даже легендарные. После Переворота человеческие ценности тоже перевернулись, и в вопросах выживания люди обратились на сторону, противоположную государству и системе. Сторону мародёрства, бандитизма и контрабанды.       В заведение вошли двое — мужчина и женщина, одетые в броню. Со стороны, по облику их и телосложению, можно было предположить о принадлежности к военной братии. Но нет: эти ребята жили по своим правилам, хотя пушки и костюмы реквизировали у «незадачливых» армейских. Мужчина искренне гордился своими имплантами ног с острыми хищными когтями и подвижными, ориентированными на прыжки и долгий бег суставами. Руки его тоже подверглись модификации и походили на крепкие лапы льва. Женщина из модификаций имела только руки. Была она стройной и миловидной. В ушах красовались разнообразные серьги — три в правом и две в левом. Поговаривали, что они обозначали количество замученных ею людей при свершении своих «грязных делишек». Иные болтали, что это — символ разбитых красавицей сердец. Глядя на неё, одинаково верилось в обе версии. Её глаза и брови будто застыли в выражении лёгкой надменности, а губы капризно изогнулись в полуулыбке.       Это была пара контрабандистов, известных своей пронырливостью, наглостью и могуществом. То ли им повезло со связями, то ли с оружием, а может быть, они действительно были так талантливы и хитры, но их дела неуклонно шли в гору назло конкурентам и на радость клиентам. Кто-то скажет, что в их бизнесе невозможно играть двоим, что каждый сам за себя. Эти ребята плевали на общее мнение, статистику и других представителей своего дела. Они знали, что хорошо работают вместе. И среди простых граждан, чья вера в государство была сильно расшатана в связи с событиями последнего столетия, дружба этих таких непохожих друг на друга существ стала куда более важным и действенным символом, чем многовековая смена идеологий, крикливые лозунги, харизматичные вожди и яркие флаги вместе взятые.              – Уверен, что эта забегаловка и есть то райское место с восхитительнейшей солянкой? –окинув убранство деловитым взглядом, девушка с сомнением покачала головой.–Если что, я не сяду за стол, не проверив их кухню!       – Эй, ты чего, не веришь мне? Сомневаешься? Да я в здешней округе только сюда и хожу! Вот попробуешь сама, потом ещё благодарить будешь, — мужчина был в настроении и буквально подталкивал нерешительную спутницу в спину.       Постепенно выкрики приветствий смолкли, и парочка, пройдя вглубь, заняла место за столом в дальнем углу, недоступном для глаз любопытных посетителей. Грук досадливо посмотрел в тарелку дымившейся чечевичной каши, грустно смерил взглядом внушительных размеров котлетку в хрустящих сухариках и осознал, что придётся проститься и с этим чудесным горячим, и вообще со всей здешней обстановкой, успевшей уже стать такой родной и уютной, что ли. Теперь прежнему ритму жизни придёт конец, все местные клиенты разом перебегут к этим выскочкам, будь они трижды прокляты и сожжены в адовом котле мироздания, четырежды разодраны гнусами. Тяжело вздохнув, он поднялся, натягивая свою разношенную и удобную дорожную куртку цвета ржавого железа, мотоциклетный шлем и уже направился было к выходу, как вдруг сильный и уверенный голос пронзил тишину и стрелой впился в уши Грука:       –Эй, Мил, смотри! Это же старина Грук! Дружище, куда же ты? — из того самого угла, куда уселись кумиры и боги хитрого преступного мира, неспешно, вразвалочку вышел герой, уверявший свою спутницу в непревзойдённости местной кухни. Пожалуй, пришло время назвать его имя, поскольку это один из центральных героев произошедших событий. Это был Гебриэль Орсо, высокий статный красавец, но не смазливый, не такой, о котором грезят юные несмышлёные девчонки, слушая наивные раскрученные песни о тяжести неразделённой/разделённой любви. Скорее, он обладал сугубо мужской, мужественной красотой, которая хорошо видна в обрамлении оружия, военной формы и взрывов огромной бронетехники на заднем плане. Вдобавок к этому лицо вояки украшал шрам, проходящий через правый глаз — напоминание о страшной аварии, расколовшей его жизнь на легкомысленное «до» и куда более зрелое и взвешенное «после». Сам глаз вследствие всё того же события был заменён на сверхусовершенствованный имплант с примочками в стиле дополненной реальности, что несколько скрашивало потерю. Гебриэль даже шутил по поводу разного цвета глаз (свой янтарный, а имплант бледно-голубой), что это его заслуженная гетерохромия, приносящая большую удачу в делах, совсем как денежная жаба, столь любимая разного рода богачами игрушка. На момент описываемых событий мужчине исполнилось тридцати пяти лет, он был в самом своём расцвете сил и не утратил ни капельки юношеского азарта и авантюризма.       Вот и сейчас эти качества вспыхнули в нём и изо всех сил подстрекали поглумиться над Груком. Кто такой Грук, господин Орсо точно сказать не мог. Вернее, мог, но не в духе биографического повествования «родился тогда-то, жил там-то», а рассуждая исключительно по поступкам человека. И если разложить поступки Грука, выходила скверная картина типичного быдла, вышедшего из не самых звёздных уличных банд, где с лёгкостью крысятничал на всех дружков конкурентам по «бизнесу», затем нашедшего тихий неприметный райончик и сферу деятельности, удовлетворяющую его трусливо-похотливой натуре — ростовщичество вперемешку с контрабандой наркотиков, ну и работорговля. Правда, рабы его были не лучшего качества. Большей частью это были малолетние попрошайки, сунувшиеся к нему на улице по глупости. Продавал он их обычно в воинские отряды на Башни, удерживавшие Поле — границу, защищавшую мир людей от того, что таилось в пустоши. Что они делали с детьми, его не особо интересовало. Главное, что платили, а там хоть выгоняйте их за Поле, хоть убивайте, хоть насилуйте. Были под его крылышком и проститутки, но было их немного, три или четыре, да и качество товара опять же оставляло желать лучшего. Такие мымры привлекали разве что распоследних солдат да шофёров транспортных и грузовых шаттлов, и то исключительно выгодной ценой. Сидеть в этом гнилостном болоте тихоней, выбивать из должников проценты за несвоевременную уплату, торговать жизнями и ни капли ни о чём не жалеть — вот, пожалуй, всё, чего добился этот человек в жизни. Он бы ни за что не привлёк внимание Гебриэля, если бы не один досадный случай, столкнувший этих двух таких разных людей.              В районе Перестроя– такое название дали окраине города местные жители за обилие громоздившихся друг на друга домов и разного рода построек, в большинстве своём нелепых, непрошенных, неуместных и, само собой, нелегальных. Население здесь под стать постройкам — разношёрстное, пёстрое и оттого постоянно внутри себя конфликтующее, бурлящее. Здесь располагались все слои населения, не имевшие возможности перебраться в высотные кварталы, где на высоте птичьего полёта, в надёжно застеклённых и защищённых небоскребах располагались райские кущи, торговые площади, целые проспекты, которые и не снились простым обывателям. Таких вот простых насчитывалось больше двух третей общего постоянно проживающего населения. А ведь кроме них здесь появлялась и масса приезжих, пришлых личностей, весьма и весьма подозрительных?              Как бы там ни было и что бы ни думали про местный быт и обстановку, но Гебриэль Орсо и его спутница Милена Хассен не могли представить более подходящего места для обустройства своего логова. Конечно, есть в жизни среди такого окружения, где одни сливают помои из окон на головы другим, живущим в буквальном смысле в коробках или среди мусорных баков, определённые весомые недостатки, но если ты достаточно закалён жизнью, тебе не составит труда ужиться со взбалмошными соседями и отвадить от своих дверей голодранцев, стучащих в надежде выпросить средств на пропитание. Первые несколько лет обживания на новом месте ничем примечательным ребятам не запомнились. Они мотались сутки напролёт, налаживая знакомства, подбирая дельные заказы, обдумывая, взвешивая, подсчитывая добычу. Милена в запале вдохновения и свободы переоборудовала подвал в свою мастерскую, где царила атмосфера тотальной роботизации, шестерёнок, проводов и топлива. Она была так увлечена конструированием, сутки напролёт болтала о модификации оружия, об усовершенствованных разрывных пулях и не особо распространялась о том, что было у неё за спиной, в прошлом. Орсо был человеком в меру мудрым и потому не расспрашивал её об этом. Да и не было нужды, она была не из той породы людей, которым нужна была помощь в разборе их демонов прошлого, проскользнувших в настоящее. Но однажды…              Они шли по улице. Не столь важно, откуда и куда. Шли и разговаривали, опять же неважно, о чём. Её глаза в какой-то момент перешли с лица Гебриэля (она привыкла разговаривать, глядя глаза в глаза) на лица в толпе. Какая-то доля секунды, одно из лиц, особенно утратившее свой цвет и слившееся с общей бледно-серой массой, поймало её взгляд своими большими желтыми глазами. Эти глаза в мгновение из безразличных стали молящими, и лицо незнакомки исказилось в гримасе боли. И Милена вспомнила, как эти глаза смотрели на неё из детской кроватки, когда она пела колыбельную — нескладно и сбивчиво, как только умеет 16-летняя уставшая от жизни старшая сестра. Сердце пронзила боль, а перед глазами предстали картины прошлого.       — Сестра…– с губ слетел едва уловимый шёпот. Знакомое лицо вдруг рывком исчезло, пропало, скрылось, и воспоминания рассеялись, оставив после себя лишь горький привкус. С неба нещадно лил дождь, это от него стало горько. Люди вокруг разом заторопились, кто-то в спешке накрывал стол с бластерами и пистолетами различного калибра прозрачной плёнкой, покрывая дрянную погоду проклятиями и желая скорейшего запуска орбитального генератора осадков, который так не вовремя отправили на ремонт в сезон дождей. Кто-то, держа за руки стайку ребятишек, рвущихся в разные стороны, бежал по собирающимся лужам в сторону ларька с антикварным барахлом. Гебриэль потянул девушку за руку, показывая, что неплохо бы тоже укрыться от ледяных капель:       — Эй, не зевай, а то простудишься!       Милена тряхнула головой, прогоняя оцепенение и ненужные мысли. Это просто наваждение. Этого не может быть.       — Действительно, пора. Ты же не будешь меня лечить! — и они побежали, но не в помещение, а в небольшой проулок между двух особенно несуразных домов. Через него лежал кратчайший путь к входу в их дом, замаскированному под лавку деталей для механических протезов и имплантов. Проулок, куда попали герои, был узкий, темный, но зато укрытый от непогоды краем крыши одного из домов, отчего здесь постоянно ошивались парочки, наркоманы и милейшие господа, поджидающие зазевавшихся прохожих с толстыми кошельками. Когда над головой обозначилось укрытие, и дождь больше не представлял опасности, Милена замедлила шаг. Ей вдруг стало очень тяжело передвигаться, перед глазами всё поплыло. Прислонившись к стене, она повернула голову в сторону, где проулок выходил на противоположный торговый ряд. Там сейчас тоже стояла плотная водяная завеса, хлеставшая тротуар. Неожиданно в углу послышались всхлипы и возня. Невнятно и неприметно, но Милена в силу генетических особенностей не была обделена острым зрением. Как и прыткостью, потому ей не понадобилось много времени, чтобы приблизиться к загадочному углу.              Картина, представшая взору, повергла девушку в столь нежелательное оцепенение — возле грязного проржавевшего ящика, куда обычно скидывали мусор и жертв ночных разборок на корточках сидел грузный мужчина самой отвратительной наружности, обладатель рябого блестящего от испарины лица, одетый в поношенную куртку оттенка ржавого железа. В его цепких руках истошно рвалась и билась девочка, та самая, которую спутница Гебриэля увидела в толпе. Тип в куртке одной рукой закрывал рот девочки, а другой пытался залезть к ней под юбку застиранного, видавшего виды платьица, явно с чужого плеча. Сомнений больше не было. Это не сон и не мираж. Это была та самая девочка, которая стала лучом света для Милены в её непростые дни детства и отрочества. Только ради неё она держалась, терпела отца, мать, братьев, побои и скандалы. Ради улыбки маленькой Лиры. Даже имя этого ангела было выбрано старшей сестрой. И совершенно не случайно — ведь она, как и звёзды, такая бесконечно далёкая от этого мира, от грязи и разрухи, от всех кошмаров… Теперь оцепенение сменилось гневом, слепым и яростным.       — Лира! — прыжок такой силы, что ненавистного мучителя ударом ноги припечатало в стену с ощутимым хрустом. Маленькая жертва, едва почувствовав ослабевшую хватку, успела отскочить в сторону, не переставая всхлипывать и дрожать всем телом. К ней уже подбежал Гебриэль, успокаивая и оттаскивая подальше. Тем временем Милена держала одной рукой горло столь опротивевшего ей незнакомца, сдавливая, а другой обрушивавшей поток ударов в лицо, глаза, нос, зубы, стараясь превратить человеческий облик в единую кровавую массу.       Отдалённо, неким драматичным фоном слышался шум улиц, крик Лиры, ругательства Гебриэля, и всё это причудливое смешение выглядело забавным узором в калейдоскопе. В какой-то момент Милене стало так легко и спокойно. Былые тревоги будто отступили, нет, исчезли безвозвратно, не оставив и следа. И наступила тишина…       Очнувшись, в первый миг Милена Хассен не смогла вспомнить, кто она такая, где находится и почему её глаза столь хамски слепят электрической лампой. Потом сознание стало возвращаться. Ей припомнился проулок, извращенец, Лира и столь сладкое избиение. Руки невольно сжались в кулаки, и тут же их пронзила жгучая боль.       –Чёрт!       –Ты скрытая мазохистка или сон дурной приснился? Не дури тут, дай ранам затянуться, — кто-то взял её покрепче за нестерпимо болевшие руки, разжал кулаки, а затем опустил их во что-то тёплое, и разом утихло всё неприятное, вернулось спокойствие.– Я, конечно, всё понимаю, тот мужик вёл себя паскудно, но… ты ничего не хочешь мне рассказать?