Тень кукольной принцессы и собачья верность

      Гермиона не могла поверить в то, что они вот уже второй час обсуждают одну и ту же тему по кругу. Единственным хорошим моментом в этой ситуации было то, что Хариэль почти сразу же отвлеклась на появившегося на её коленях феникса и больше не обращала внимания на всех остальных, разговаривая с птицей тихим голосом, как будто она её понимала. Хотя может и понимала, у Хариэль всегда была особая связь с волшебными животными, включая фестралов и гиппогриффов.       Особенно приятен был почти по-детски обиженный взгляд Дамблдора, который явно не ожидал такого коварства от собственного фамильяра. Гермиона вновь потерла переносицу, прежде чем вернуть внимание директору. — Как я уже сказала, директор Дамблдор, — она не может удержаться от раздраженного взгляда в направлении старика, — я отреагировала на непосредственную угрозу Хариэль, когда увидела, как в нее летит заклинание. После, я лишь старалась вытащить нас обеих с платформы, желательно без того, чтобы нас ранили. Так что я не совсем понимаю, в чем именно вы меня обвиняете?       Гермиона выразительно обводит глазами кабинет заполненный людьми в разной степени подозрительности (Аластор Муди), скуки (профессор Снейп) и неловкости (все остальные, включая, но не ограничиваясь Люпиным и мистером Уизли).       Директор смотрит на нее тем самым разочарованным дедушкиным взглядом, который при других обстоятельствах заставил бы ее извиваться и начать оправдываться. Здесь и сейчас Гермиона просто поднимает бровь в молчаливом вопросе и старается сдержать ярость, когда он снова смотрит на Хариэль, в очередной попытке привлечь внимание, прежде чем подозрительно быстро сдаться и повернуться к ней. Не в первый раз Гермиона замечает, что ни смотря на то, что Дамблдор хотел, чтобы Хариэль участвовала в разговоре, он с явным облегчением отвернулся от нее, когда она не обратила на него внимание. Гермиона отмечает это в своем уме для дальнейшего рассмотрения. — Мисс Грейнджер, я знаю, что вы довольно… защитны к юной мисс Поттер, — Грюм издает смутно впечатленное фырканье из своего угла, — но вы должны понимать, что все мы были обеспокоены, когда вы обе пропали с платформы. Учитывая, что всего через десять минут после прибытия Хогвартс-Экспресса появился Волан-де-Морт и Пожиратели смерти, мы волновались, что вас забрали, особенно когда ни одна сова не могла вас найти.       Гермиона не может поверить в его наглость. Она знает, что Дамблдор вероятно делает это из лучших побуждений, но тем не менее все это просто заставляет ее хотеть проклясть его бородатое лицо. — Директор. Я понимаю вашу обеспокоенность и ценю вашу заботу, — и если ее голос передает всю неискренность этого заявления никто ничего не говорит, — но позвольте напомнить вам, что именно профессор Грюм первым выпустил заклинание в нашу сторону. Что вы думали произойдет? Что мы будем покорно стоять, позволяя поразить нас? Или, что когда появится Волан-де-Морт, мы внезапно решим забыть об этом факте и встать с мистером Грюмом и Люпином спина к спине? Конечно, мы сражались на двух фронтах, но спасибо Мерлину, нам удалось уйти быстро!       Краем глаза она видит, как Люпин неловко сдвигается. Судя по тому, как мгновенно побледнело его лицо, когда она поворачивается к нему, он тоже помнил их давний разговор о попытке приблизиться к Хариэль. Гермиона лениво думает, что она может даже выследить его на досуге. В конце концов, именно он убил Блэки. Хариэль была грустной из-за этого. Гермиона просто рада, что Хари не знает, что Блэки был ее крёстным отцом. Или человеком в этом отношении. И Блэк мог бы быть собакой последние два года, но он был чертовски хорошей собакой и принадлежал Хариэль, и даже если никто в этой комнате не знал этого, это не освобождает их от наказания. Возможно, ей просто стоит намекнуть об этом леди Беллатрикс и наслаждаться шоу. — Мне искренне жаль за это недоразумение, но…       Гермиона резко встаёт, хлопая ладонями по столу. — Недоразумение? Это было нападением на несовершеннолетних среди других несовершеннолетних!       Дамблдор все ещё выглядит спокойным, но лёгкое подёргивание пальцев выдает его. Он тоже не слишком доволен ситуацией — нет ничего, что он мог сказать, чтобы оправдать то, что произошло. — Мисс Грейнджер, все мы слишком остро отреагировали, особенно Аластор, но единственное чего мы хотели, это держать вас в безопасности. — Тогда, вероятно, мистеру Грюму не следовало атаковать нас! Это несомненно не похоже на заботу о безопасности для меня!       Гермионе удается скрыть самодовольную улыбку, когда они снова возвращаются к теме нападения, а не тому куда они ушли впоследствии и почему их не могли найти, и обводит всех в кабинете холодным взглядом. Грюм сам того не понимая открыл им великолепную возможность для подозрений к светлой стороне. Теперь, никто не может обвинить их в необоснованном недоверии, когда около двадцати пяти человек были прямыми свидетелями «нападения» и еще сотня — косвенными, включая не только детей, но и родителей, которые присутствовали на платформе.       На самом деле им невероятно повезло.       Свою ошибку Гермиона осознала уже выставляя невербальный Протего, одновременно задвигая Хариэль за свою спину. Леди Беллатрикс вбила ей скорость рефлексов на уровень мышечной памяти, поэтому, даже прежде чем подумать почему именно это будет плохой идеей, только краем глаза увидев Грюма и Люпина у дальней стены перрона, она перехватывает палочку боевым хватом, что конечно же, сразу привлекает внимание Аластора Грюма. Нет ни единого шанса, что бывший аврор проигнорирует внезапную угрозу, даже если сам он ещё не понял, почему его инстинкты взревели. В конце-концов, мало какой аврор мог похвастаться тем, что дожил до 1981 года, пропустив фирменную хватку палочки Беллатрикс Лестрейндж, которой Гермиона овладела в совершенстве. Поэтому она просто тихо проклинает себе под нос и стремится увести Хариэль подальше, чтобы им удалось активировать портключ без лишних глаз.       Конечно же, ничто не идёт по плану.

***

      Гермиона незаметно делает глубокий вдох и заставляет себя успокоится. Это не поможет Хариэль, если она потеряется в воспоминаниях сейчас.       Даже если иногда ей кажется, что стоит только моргнуть и она снова оказывается в том самом моменте.

***

      У Гермионы есть ровно секунда, чтобы чертовски испугаться, когда она чувствует характерное для порт-ключа чувство крючка, зацепившего ее пупок. Но то, что доводит ее до тошноты, это понимание, что она не успела активировать свой экстренный портал и насколько она может вспомнить — Хариэль тоже. Значит, остался только один вариант, тот который заставляет ее закричать сразу же, как только они приземляются в выделенных под лазарет комнатах в усадьбе Малфоев. Потому что портал срабатывает без слова активации, только если Хариэль потеряет сознание или будет находиться в критическом состоянии, и она молится всем богам и матери магии, чтобы это был первый вариант. К сожалению, кровь на ее руках говорит об обратном.       Следующие полчаса проходят в размытии домашних эльфов, людей, зелий и напевов латыни. Все что она может сделать, это тихо сидеть в углу комнаты, обвив трясущимися руками колени, и неотрывно смотреть на все еще слишком бледную и бессознательную Хариэль. Она выходит из транса только когда ее щеку обжигает тяжелая пощёчина, а вид на центр комнаты перекрывают дикие, так похожие на ее собственные кудри. У нее уходит несколько долгих секунд, чтобы понять, что Леди Беллатрикс схватила ее за плечи и что-то настойчиво говорит. Гермионе требуется еще две, прежде чем сломаться и броситься ведьме на шею. Пусть снова ударит, пусть проклянет, только бы…       Леди Беллатрикс неуверенно чуть приобнимает ее за плечи одной рукой, другой неловко приглаживая ее жесткие встопорщенные кудряшки, как будто повторяя что-то давно забытое, и Гермиона прижимается крепче, наконец, позволяя себе заплакать.       Это был самый страшный час в ее жизни. И что хуже всего… — Это была моя вина, — она шепчет едва слышно, но знает, что ее услышали, когда узкая ладонь на макушке замерла на секунду, прежде чем продолжить свои движения.       Для Гермионы сейчас нет ничего, кроме слишком жестких, неожиданных объятий и звучащих эхом сердцебиений — одного быстрого, практически под своей щекой, другого — пугающе редкого, звучащего на всю палату, вызванного одним из заклинаний Леди Малфой. Только это позволяет ей не пытаться прорваться к своей маленькой Хари.       Она жмурится, пытаясь прогнать упрямые слезы, даже если знает, что это бесполезно. Не тогда, когда она так сильно напугана. И определенно не тогда, когда самая опасная женщина в магической Британии, продолжает прижимать ее к себе в явной попытке утешения. Она чувствует, как Леди Беллатрикс вздыхает, прежде чем потянуть ее на ноги и вывести из комнаты.       За дверью их встречает Рудольфус, сразу же обхватывая ее плечи тяжелыми руками и осматривая на предмет травм, прежде чем в облегчении прижать её к груди. Гермиона слышит, как над её головой Леди Беллатрикс и Рудольфус переговариваются тихими голосами, но на мгновение позволяет себе дрейфовать, чувствуя себя в безопасности, как будто ничто не может коснуться ее, пока их тяжелая, густая магия наполняет воздух. Это странная мысль, но учитывая реакцию её собственных родителей на её способности, не так уж и удивительно, что иногда ей просто хочется быть принятой за то, кем она является, а не вопреки этому.       Потому что она до сих пор помнит свой первый выброс случайной магии. И дело в том, что Джейн и Даниэль Грейнджеры не были плохими людьми. Но иногда быть хорошим человеком, не означает быть хорошим родителем. Она не часто думает о них, ни тогда, когда она своими руками сделала все, чтобы вырезать их из своей жизни, но здесь и сейчас она почти может слышит старую колыбельную, пока балерина танцует в ограничениях шкатулки её прабабушки снова и снова.       Когда Гермиона была ребенком, ей казалось, что это ужасно жестоко для балерины — заставлять её танцевать, когда ты этого хочешь, а после забывать о ней до следующего раза, поэтому Гермиона никогда не закрывала шкатулку. Ей казалось, что может быть, так балерина не будет слишком одинокой.       Тогда она ещё не знала, что именно это стало началом конца её отношений с родителями.       Даже такая умная, какой она была в четыре года, Гермиона не могла знать все. Поэтому она не удивилась, когда балерина не остановилась в своем танце, даже когда механизм заглох. И почему бы это удивило ее? Гермиона хотела, чтобы колыбельная играла — и шкатулка не замолкала, Гермиона хотела, чтобы балерина танцевала — и она шагнула из плена своей клетки на ее прикроватную тумбочку, где продолжила свой вечный танец. И когда на следующее утро ее мама пришла разбудить, и её маленькая балерина все ещё двигалась — Джейн Грейнджер закричала.       Сейчас она может понять, что ее родители пытались, но ей было четыре и все, что она знала, это то, что ее мама смотрела на нее испуганно, а папа бросил ее любимую шкатулку в камин, когда она сказала, что просто захотела, что бы кукла не чувствовала себя одинокой. Тогда она впервые поняла, что она другая. И как бы ее родители не любили её, есть вещи, которые они никогда не поймут. И может быть, будь она менее самостоятельной, менее умной и внимательной, все было бы по-другому, но Гермиона никогда не была похожей на других детей. Она, конечно же, видит, как мама смотрит на нее потерянно и осторожно, как папа хмурится и реже читает ей на ночь. Как они оба больше работают и многие вечера Гермиона делит только со своими книжками, пока родители запираются в кабинете, говоря слишком тихо, чтобы она могла услышать. Гермиона исполняется пять, семь, девять и она привыкает видеть родителей только за завтраком и ужином. Они зарабатывают больше и часто выезжают за границу, но даже в другой стране они больше похожи на соседей, чем семью. Они все ещё хорошие люди, она никогда ни в чем не нуждается — еда, одежда, книги — ей достаточно только сказать, что она хочет получить. Но теперь одиночество стало тем, что защищает её.       Гермиону всегда называли хорошей девочкой. Правильной девочкой. Ответственной и не по годам умной. Взрослые хвалили её, ставили в пример своим детям и называли юным гением. Жаль, что никто из них не задумался, почему их собственные дети чаще всего сторонились Гермионы, как будто одно пребывание в комнате с ней делало их некомфортными и почему родители Гермионы просто натянуто улыбались на все комплименты.       Может быть её жизнь сложилась бы совсем иначе, если бы она просто осталась дома после второго курса. В конце концов, после того как Грейнджеры узнали о Хогвартсе, все они немного приспособились к мысли, что магия существует и с Гермионой нет ничего плохого. Но у нее была потерянная в своей голове Хариэль, и Тёмный Лорд возродился, и она провела почти полгода в состоянии окаменения и не знала, как рассказать им обо всем, что произошло.       В итоге, ей не приходится.

***

      Она не может заставить себя пожалеть об этом, не сейчас, когда от мантии Рудольфуса слабо пахнет дымом, но он цел и он здесь, и тревога в её груди немного ослабевает. И когда Рудольфус прижимает мимолетный поцелуй к её макушке, прежде чем отпустить, а Леди Беллатрикс снова захватывает её ладонь, это идея уже не кажется такой неуместной.       Они не уходят далеко, Леди Беллатрикс тянет ее в ближайшую гостиную и заставляет выпить Умиротворяющий бальзам, прежде чем насильно усадить в кресло и одарить тяжелым, пронизывающим взглядом. — И в чем именно, позволь мне уточнить, ты виновата? Что не уберегла? Не защитила? Не предвидела, что сумасшедший аврор в отставке станет разбрасываться опасными проклятьями на перроне, заполненном школьниками?       Голос Леди Беллатрикс насмешливый и жестокий, и Гермиона вздрагивает на каждом резком предположении, но последний вопрос заставляет её вскинуть голову: — Если бы я сначала подумала, прежде чем действовать, все могло быть иначе! Мы бы просто ушли и Хари не была бы...       Ее горло сжимается, и она замолкает, отчаянно отталкивая вкрадчивый голос в своей голове, который не успокаивался с того самого момента, как она поняла, что ее руки покрыты кровью — что если это что-то серьезное? Все произошло слишком быстро, и она до сих пор не знает, кто послал это заклинание. Она даже не знает, что это за заклинание и разве это не очередной удар? Это уже второй раз, когда она ничем не может помочь, только на этот раз все хуже. Гермиона больше не первокурсница, которая знает только Люмос и Венгардиум Левиоса, она провела бесчисленные часы тренируясь с самыми пугающими людьми волшебной Британии, сам Тёмный Лорд обучает ее заклинаниям таким темным, что только знание о них достойно заключения в Азкабан. Пожиратели Смерти в равной мере презирают и боятся ее, потому что она доказала, что не будет колебаться, прежде чем показать им всем, почему именно она заслуживает своего места. И все это оказалось абсолютно бессмысленным, потому что на пугающе долгую секунду Гермиона поверила, что ее боггарт стал реальностью.       Она снова возвращается в реальность, когда Леди Беллатрикс обхватывает ее подбородок стальными пальцами, заставляя запрокинуть голову и посмотреть ей прямо в глаза. На её лице странное выражение, которое Гермиона не может расшифровать, но что-то в этом меланхоличном, хриплом голосе заставляет её цепляться за каждое сказанное слово. — Все предусмотреть невозможно. Никто из нас не ожидал, что кто-то осмелится напасть на Принцессу на Кинг-Кросс из всех мест. И теперь все, что нам остается — это позволить целителям делать свою работу, верить в Принцессу и ждать.       И то как почти незаметно голос ведьмы срывается на последнем слове, напоминает Гермионе, что из всех людей Леди Беллатрикс, конечно же, понимает тот ужас, что сейчас сковывает её легкие. Потому что однажды она уже думала, что потеряла все, когда весть о падении Тёмного Лорда разлетелась по всей Англии. И даже после заключения в тюрьму, все, что эта могущественная, величественная женщина могла сделать — это надеется и ждать, когда её Лорд вернется.       Гермиона смотрит в бурные серые глаза, так напоминающие яростный шторм в море и впервые за последние часы позволяет себе вдохнуть полной грудью. Леди Беллатрикс кивает один раз и очевидно довольная увиденным, отпускает её подбородок, делая шаг назад. — Темный Лорд сейчас просматривает воспоминания тех, кто был на перроне во время нападения. Он выяснит, что замедляет исцеление Принцессы, — на аристократичном лице появляется медленная и темная ухмылка, — и когда мы узнаем, кто именно виноват в этом… Что ж. Никто никогда не говорил, что мы прощающие люди.       Гермиона не может удержаться от ответной улыбки.

***

      Фоукс выпускает особенно громкую трель и Гермиона понимает, что пора заканчивать все это. — Итак, я понимаю вашу точку зрения. Но мне больше нечего сказать. У вас нет никаких оснований задерживать нас, директор Дамблдор. Как вы видите, мы не пострадали. Если вам нечего добавить по поводу нашего учебного процесса, что сомнительно, учитывая, что сегодня первое сентября, то я прошу извинить нас, — она по очереди смотрит на всех присутствующих в комнате и встает, когда никто не пытается продолжить бесполезное обсуждение.       Феникс на секунду прижимает голову к щеке Хариэль, прежде чем вернуться на свою подставку и выражение удивленной радости на её лице, заставляет Гермиону мягко улыбнуться. Даже Дамблдор не может не смягчиться на это открытое проявление привязанности. Никто ничего не говорит до тех пор, пока они не достигнут порога. — И все же, мисс Грейнджер. Волан-де-морт не остановится, пока не получит то, к чему стремится. Впереди тяжелые времена, и всем нам придется делать выбор между тем, что правильно, и тем, что легко.       Гермиона не оборачивается. Она давно сделала свой выбор. И пусть он не был ни легким, ни правильным — это не имеет значения. Она получила то, ради чего сожжет весь мир, если потребуется. И что еще более важно, ей никогда не придется делать это одной.