Тень кукольной принцессы и собачья верность

      Том заходит в спальню далеко за полночь, сразу же проходя к гардеробной и через пару минут к ванной, впадая в привычную рутину и позволяя себе расслабиться. Он лишь тихо фыркает, когда замечает, что пижамные штаны, которые он взял, не глядя, расшиты маленькими змейками. Он знает только одного человека, который не просто осмелится подарить ему такую нелепую вещь, но и будет смотреть своими огромными умоляющими глазами, пока он не сдастся и не поблагодарит её. (И мягко, нежно улыбнется, когда увидит его, носящего ее подарки, что, конечно же никак не влияет на него. Абсолютно нет.)       Том привычно уже считает до трех, прежде чем позволить себе наконец повернуться к кровати, как часть своего собственного маленького ритуала.       Хариэль очень, очень тихая, когда спит. Она не бормочет, не двигается и даже во власти кошмара, она лишь застывает сильнее. Том никогда не признает это вслух, но иногда это пугает его - то как луна освещает ее и без того бледное лицо в обрамлении чернильно-черных волос, делая её ещё больше похожей на детализированную куклу - прекрасную и бездушную. Мертвую. И даже если Том знает, что в ней не просто одна душа, но ещё и маленький осколок его собственной, он все ещё не может удержаться от того, чтобы проверить её, самому удостовериться в том, что под этой обманчиво нежилой оболочкой есть пульс.       Её дыхание никогда не меняется, даже ресницы не трепещут, но он знает, что в тот же самый миг, когда он опирается коленом на матрас и кладет ладонь на ее шею - Хариэль просыпается. Том знает, потому что он такой же. Последствия его не слишком счастливого детства все еще довлеют над ним, но Том никогда не считал, что его бдительность и чрезмерная осторожность родом из приюта – недостаток. Но почему-то, когда Том думает о тех же самых качествах в Хариэль, пришедших из чулана под лестницей - это уже не кажется равноценным. Том давно уже считает приют местом, которое заложило фундамент для его последующей жизни и личности, и когда чистокровные встают перед ним на колени, это не кажется большой ценой. Но здесь в его темной и тихой спальне, когда Хариэль проявляет навыки мгновенного бодрствования, которые можно получить только с годами опыта, единственное чего он хочет, это чтобы его маленькому крестражу никогда не приходилось быть в такой ситуации, когда разница между мгновенным пробуждением или глубоким сном, означала спасение от побоев и издевательств. Даже если разумом он понимает, что будь Хариэль другой, расти она в счастливой семье без необходимости прятаться, терпеть и выживать, она никогда бы не приняла его так, как она делает это сейчас. Том все чаще в эти дни замечает, что с Хариэль его холодный и четкий разум дает осечки, но это больше не кажется слабостью. В самом начале, когда он только заполучил ее, Хариэль была лишь следующей в череде его сокровищ: кольцо, медальон, чаша, диадема, девочка. Но он не мог запереть ее в пещере или скрыть в недрах Гринготтса и никогда раньше ему не приходилось смягчать себя не на публику, а для одного единственного человека. Том не уверен почему, но со временем это стало легче, естественней, словно не только он вырезал место в ее мыслях и жизни, но и она пробралась под его кожу и сплела дом между его пустыми ребрами, став константой их новой общей жизни.       Он качает головой и проводит кончиками пальцев от сонной артерии к изгибу челюсти, через тонкие, резко очерченные губы, двигаясь вверх по изгибу носа, вдоль брови к виску и замирает. Она не открывает глаз. Он не движется. Время кажется тягучим как патока и таким же густым.       Хариэль всегда сдается первой, тихо выдыхая и сдвигаясь, чтобы освободить ему место. Только тогда морок распадается, и он снова видит девочку, а не создание из звёздного света - холодное и сияющее, но слишком далёкое, чтобы поймать его своими руками. Не в первый раз он думает, что может быть, она должна была родиться в семье Блэк, чтобы быть названной в честь созвездия, а не ангела. Впрочем, и имя ангела-хранителя очищения, моральной чистоты и невинности странным образом подходит ей, потому что даже если руки его покрыты кровью, она остаётся незапятнанной.       Благодаря эйдетической памяти, даже спустя более полувека он помнит обязательные воскресные посещения церкви и не может не думать, что Хариэль могла бы принадлежать там - среди сверкающих лучей дымного света, проходящих сквозь витражи, запаха ладана и тихого шёпота молитв, как нечто необъяснимо большее и эфемерное, чем можно увидеть глазами.       Том осторожно опускается на постель и сразу же получает охапку этого невозможного ребенка. Она прижимается к нему - лёгкая и хрупкая, будто кости её полые, и Том все ещё не может понять, как она так подходит к его объятьям - каждый изгиб ее тела вписывается в него как завершение головоломки. Каждый взгляд её, вдох и жест, - Хариэль словно создана специально для него и, если бы Том верил в Богов, он бы пал на колени от силы его благодарности, но он верит лишь в себя, магию и силу, и когда её маленькая ладошка опускается прямо над его сердцем, он думает, что, видимо, этой веры было достаточно.       Она засыпает сразу же, ничуть не потревоженная чудовищем, обвившимся вокруг неё в объятиях слишком крепких, чтобы быть удобными и все, о чем Том может думать - это маленькая улыбка, прижатая к его шее, зная, что причиной был он.       Том Риддл никогда не чувствовал запаха Амортенции. Пройдя горы исследований на своем шестом курсе, Том узнал, что дети, зачатые под любовным зельем, не способны любить ни с зельем, ни без него, поэтому Амортенция всегда будет для него лишь окрашенной водой, а любовь – непонятным и бессмысленным словом. Но даже если это так, он чувствует до самых темных глубин своей разорванной души, что нет ни единого шанса на то, что он позволит Хариэль оставить его руки. И пусть это не любовь, но безумие и почти животная жажда обладания, настолько всепоглощающая, что даже Беллатрикс отводит глаза, когда видит, как он смотрит на Хариэль - Том не отступит, потому что эта девочка - его. Его, чтобы владеть, защищать и требовать, и пока он жив, это будет так.       Возможно, если бы он был лучшим человеком или даже хорошим человеком, он бы почувствовал себя виноватым, потому что она молода, и чиста, и сломана, в то время как он худший из худших, темнейший из темных и слишком стар и жесток, чтобы быть кем-то кроме чудовища за то, что он делает с ней. Но Том слишком эгоистичен и достаточно испорчен, и, когда он смотрит на неё и видит все разбитые части и острые углы, он не хочет её исправить, потому что для него она сияет даже в своей хрупкой уязвимости.

***

      И когда на следующее утро, перед тем как активировать портключ, чтобы вернуться обратно в Хогвартс для ее шестого года, Том прижимает её к себе на грани боли и шипит на парселтанге:       - Ты моя, Хариэль Поттер.       Это звучит как обещание и угроза.       Но Хариэль улыбается так, будто это самая прекрасная вещь, которую она когда-либо слышала.