«Не верь богам и словарям»

      Ещё один Божий день позади. В ночное время улочки пустеют быстро. И это неудивительно — после приезда этого…весьма странного человека в Бая—Маре* покой его жителям только снится. Говорят, он приехал из Англии. Там признания не нашёл, в Америку его не пустили, промотал состояние отцовское на свои бредовые изобретения и остался не солоно хлебавши. И какой чёрт дёрнул его приехать именно сюда, к ним? Ладно бы, доктор какой, лекарь, а то ведь он Изобретатель. Нос до небес, по площади такой важный ходит. Франт, прости, Господи. Тьфу!       От воспоминаний о необычном туристе, приехавшем полгода назад и внёсшем сумятицу в и без того трудную жизнь города, кучер передёрнулся и трижды плюнул через левое плечо. Потом, помолившись и перекрестившись, он оглянулся на своего пассажира. Вечерняя погода не щадила путников, будто ругая их за необдуманный выход из дома и пытаясь ещё уговорить повернуть обратно, к деревне. Но поворачивать назад было глупо. Позади осталось горе. И Смерть…              Кутаясь в своё пальто, из-под которого зловонно несло барсучьим жиром, и пытаясь согреться, доктор Алин Ионеску сидел в телеге, понуро опустив голову. Не завывание ветра в дремучем лесу справа от дороги, не ухабы и лужи, по которым гужевая повозка прыгала словно лягушка, каждый раз угрожающе скрипя, оказывали на пассажира такое действие. И кучер знал это не хуже доктора. Всем за несколько лет торжества этой дикой напасти стало известно: если врач выходит из дома с опущенной головой, говорит вполголоса и в глаза встречным не смотрит, значит, не спас пациента. И причина сегодняшнего уныния Ионеску лежала теперь в белом саване на столе в тесном домике на окраине деревни. Маленький Томеш… Он плакал и просил у Алина только одного: чтобы добрый дядя-птица позвал ангела. Такого светлого, с пушистыми крыльями.Чтобы стало тепло и спокойно.              А Алин понимал, что сделать уже ничего нельзя, и сидел у подножья кроватки. А глаза заливали слёзы, стекавшие по щекам, впитываясь в ткань маски, капая на линзы, закрывая мутной пеленой этот страшный, жестокий мир, где взрослые готовы отдать всё за своих детей, готовы умереть сами, терпя самые страшные муки бубонной чумы. А жуткий лик болезни, идущий рука об руку со Смертью, как назло выбирал самых юных, самых прекрасных, тех, кто не успел понять, познать жизнь. А церковь всё твердила своё. Про ведьм, Армагеддон и искоренение нечистой силы. И всё новые и новые девушки, девочки и женщины тонули в огненном мареве под свой собственный крик боли, рыдая и моля в последние минуты жизни о спасении всех невинных душ. Простой люд уже слабо верил в увещевания священников. Дочерей прятали, переодевали в мужские платья, защищали до последней капли крови.              Старый кучер поморщился. У него у самого три дочки. Самые младшие, после сыновей. Такие долгожданные, такие любимые. Он прятал их в старой конюшне, строго-настрого запретив остальным домашним и соседям распространяться об их существовании. Вся надежда его оставалась на медицину. Те не солгут, у тех всё по науке. Но сегодняшний его пассажир, с виду городской, приличный человек, не смог спасти Томеша. Но надежда умирает последней, ведь так? И старик решил подбодрить человека в птичьей маске, сказать такие простые и такие важные слова:       — Вы, того… не убивайтесь вы так. Малец давно мучился, а вы ему и отвар заварили целебный, и сказки сказывали. Да вы лучше священника его в тот мир проводили. Жизнь его не сахар была, так пусть хоть там, — на этих словах старик не удержался, смахнул слезу, указывая на небо. — Пусть земля ему будет пухом.              Нахохлившийся пассажир вздрогнул, зашевелился. Затем снял шляпу, протянул руку к своему «клюву», и вот уже не богомерзкое мрачное существо, а простой человек, бесконечно уставший и бесконечно страдающий, сидел в телеге старого Данко. Ионеску будто оттаял, когда избавлялся от ненавистного гардероба, несущего людям горе и смерть, и теперь готов был говорить, пусть и вздыхая и останавливаясь, чтобы выдержать прилив слёз. Эти два человека больше не могли сдерживать то тёмное, горькое, скрываемое, что накопилось в их душах и отравляло существование. Долгая дорога располагала к разговорам обо всём. Знали бы они, что ждёт их в городе…