«Не верь богам и словарям»

      Тсера Ионеску в Бога не верила давно. Если быть точнее, с маминого взгляда перед смертью, который ей удалось высмотреть, порываясь войти в её спальню. Хоть и за руки её держали врачи и отец. Хоть на неё в эту секунду кричали как на бродячего пса, забравшегося в курятник. Но маленькая девочка, трёх лет отроду, всё это помнила смутно, сквозь пелену. А вот выражение глаз умирающей от чумы матери… О, такое зрелище не дано забыть никогда. И хотя в конечном итоге её всё же выгнали за дверь, ей этого вполне хватило, чтобы уяснить две вещи: во-первых, чума – это зло вселенских масштабов, и люди теперь обречены на борьбу с ним, увы, неравную, а, во-вторых, Бога нет. Иначе как он может смотреть из окон своего обиталища на весь этот Ад, кипящий на земле, как может спокойно бездействовать, видя в этом котле своих обожаемых детей? Как мог он забрать маму, её обожаемую мамочку, с её тёплыми руками, нежными колыбельными и утешительными молитвами?! О, мама всегда верила, она говорила, что Он всё знает, всё слышит и всегда поможет… Так где же ты теперь?       Как ни крути, а эти вопросы никак не разрешались ни в три года, ни в неполные семнадцать. Хотя она весьма прилежно прочла и Библию, и Евангелие, ответов там так и не нашлось. Зато, какую-никакую надежду вселяли отцовские трактаты по медицине. Вот уж где всё было понятно и предельно рассмотрено. Никаких иносказаний, образов, фантасмагорических отсылок и олицетворений. Впрочем, какое олицетворение можно придумать, скажем, с человеческой печёнкой? Тут не придумывать, тут лечить надо. Тсера очень хотела стать доктором, как отец. Хотя и понимала, что не бывать этому. Предел мечтаний в её жизни один – удачно выйти замуж. Впрочем, о какой удаче можно говорить, если живёшь ты в городке средних размеров, где все друг друга знают, куда не заезжает королевская знать, где твой отец – уважаемый доктор, а тебя все сторонятся за любовь к чтению и непонятным словесным выражениям, почерпнутым из прочитанных книг?              Так или примерно так рассуждала юная девушка в лёгком лиловом платье и накинутом сверху сером плаще с капюшоном, бредя через лес. Возможно, она бы не приходила сюда, если бы не душащие объятия города. Их небольшого, обращённого в себя города, которому не было уже дела до мрущих толпами жителей, до знати, надёжно укрывшейся, как им казалось, в замках и поместьях с высокими башнями и стойкими воинами в разрезах бойниц. Время будто горько шутило над людьми, выдернув их из стремительного общемирового течения прогресса и промышленного ускорения и закинув обратно, в мрачное Средневековье с его жестокими законами и абсолютным непринятием гуманности.Тсера торговала цветами на городском рынке в отсутствие отца, а, когда он возвращался, брала на себя роль медсестры и ассистента, сопровождая родителя в ежедневных обходах больных и попытках их излечения (иногда весьма удачных).              Между большими и маленькими лавочками она пристраивалась со своей корзиной с утра пораньше. Её тут уже все знали, как и знали, что её место лучше никому другому не занимать. Она приходила рано, чтобы настроиться. Морально настроиться к тяжёлому дню. Когда приходится крикливо предлагать свой товар, нахваливать цветы, совершенно не шедшие к шляпкам покупательниц, терпеть похотливые взоры их спутников, мужей, отцов, братьев, почему-то считавших, что главное для молоденькой торговки, ради чего она сюда и приходит, это быть обласканной вот такими вот липкими, поросячьими, морщинистыми, ехидными, хитрыми, водянистыми и просто противными глазами.А, увидев её стандартную, вымученную вежливую улыбку, мужчины и вовсе расплывались и едва не начинали бить ногой на бычий манер. Ужасно. Отвратительно. Не скрывая отвращения от воспоминаний, Тсера скривила лицо, не прекращая размеренного шага.              Свежий воздух, наполненный дурманом летней травы, отголосками птиц, перекрикивающихся между собой, запахом смолы из надтреснутого ствола, придавал девушке сил и одновременно лишал их, накрывая волной бессилия и ленивой, приятной усталости от долгой ходьбы. Прислонившись к кривому вязу, узором своей коры походившему на лицо сморщенного старика, Ионеску опустилась на травяной ковёр и прикрыла глаза. Корзинка, полупустая благодаря наработанному за годы торговли навыку продавать даже то, что не особо красиво, тем, кто в этой вещи вроде бы и не нуждался, стояла подле её выпрямленных вперёд ног. Эти ноги очень устали, устали стоять под палящим солнцем, устали носить свою хозяйку утром на рынок, а вечером – домой, устали, в конце концов, от стоптанных стареньких башмаков, в которых мама выходила пасти их корову. Ни мамы, ни коровы, конечно, теперь у них не было. Но башмачки, вот они, целёхонькие. Ещё и Тсеру переживут. Воспоминания о трудовом дне не могли не возвратить девушку к тому моменту, от которого она, собственно, и убежала раньше положенного времени, наплевав на все приличия и упущенную прибыль. Впрочем, не она одна поступила так…              В Румынии, как уже говорилось ранее, было неспокойно. Остальные европейские державы, узнав об эпидемии чумы, которая, казалось бы, уже давно побеждена и забыта, не стали тратить время на дипломатию и гуманитарную помощь. Было принято пусть и не самое гуманное, но единственно верное в столь непростой ситуации решение – обнести страну–носительницу стеной и разорвать на время карантина все экономические и политические связи с ней. Как выяснилось, современные лекарства были бессильны против странной разновидности бактерии, будто бы возродившейся из пепла времён и одолевшей барьеры в виде прививок. И, пока остальной мир в недоумении пытался изучить болезнь со стороны и улучшить медикаментозные свойства микстур, люди в городах пусть и не самой крупной, но всё-таки страны Европы гнили и умирали в своих кроватях, в оперативно развёрнутых полевых пунктах медицинской помощи, в полях за работой. Богачей, несмотря на их усилия, из страны так же не выпускали, а потому им ничего не оставалось, кроме как запереться в поместьях и замках и ждать своего часа. Который, несомненно, наступит.              Несмотря на это, люди постепенно свыклись со своим страшным положением. Не сразу, конечно, но по прошествии лет выяснилось, что болезнь не косит абсолютно всех, как когда-то в четырнадцатом веке. У неё свои пристрастия, пока неведомые даже докторам. И, пока ты не попадаешь под эти пристрастия, ты живёшь. Можешь прожить очень долго и даже умереть своей смертью, что и происходило со многими стариками. Так и пришли к нынешнему положению – в домах и лазаретах лежат страшные с виду больные в ожидании священников, а по улицам ходят здоровые люди, перешедшие с рельсов технического прогресса и образования на более нужные в состоянии изоляции рельсы сельского хозяйства и обеспечения себя пропитанием. Но сегодняшний случай шокировал жителей города, вернул в тот липкий, первобытный ужас и напомнил о мире, в котором они живут.              Был полдень, время первой за день «бойкой торговли», когда одна часть жителей вернулась с утренних посевов и прибыла продать свой товар, а другая часть вышла из своих жилищ и мануфактур, чтобы этот товар приобрести. Тсера была в ударе. Ей удалось привлечь к себе богато одетую, но ужасно некрасивую лицом девушку-подростка и продать ей несколько изысканных брошей и лент на шляпку. Девушка так повелась на лесть со стороны торговки, что выбирала ещё и ещё украшения. Тсера не переставая считала в голове, насколько её кошелёк распухнет благодаря этой большеносой барышне.              И тут в её стройные расчёты и отсчёт сдачи влезло одно странное обстоятельство. Человек, шедший мимо неё и соседей. Он отличался, выглядел белой вороной. Его глаза не рыскали по выставленным безделушкам, овощам, украшениям и одежде. Его глаза смотрели перед собой. Неподвижно, как у слепого. Со лба высокого мужчины градом стекал пот, из–за чего казалось, будто он шёл под проливным дождём без зонта. Шею, своим острым кадыком выдававшуюся из-за поднятого ворота плаща, «украшали» бубоны размером с лимон. Одежда полностью скрывала фигуру незнакомца. Руки, бледные, покрытые дорожкой вен, напряжённо вцепились в воротник, держа тот стоячим, и еле заметно дрожали. Люди, видевшие его, в немом ужасе расступались, пропуская странного господина вперёд, к той цели, на которую он так пристально смотрел. Его походка напоминала деревянную куклу-марионетку своими дёрганными, ломанными шагами, почти негнущимися коленями.               Ионеску, поддавшись стадному чувству оцепенения, ещё успела отрешённо подумать, что господина словно ведёт невидимая рука, тянет, переставляет ноги и не отпускает страдальческий взгляд, как вдруг пекарь в начале улицы, вышедший из-за своего прилавка и увидевший больного странника одним из первых, заморгал, прогоняя шок, упёрся руками в необъятные бока и крикнул:              – Чего шатаешься, нелюдь? Дома не сидится?              Господин остановился, достаточно резко для своего полуживого состояния, и медленно повернул голову. Зрачки в его глазах при этом не скакали по лицам собравшихся вокруг и продолжали так же, как и прежде, смотреть прямо перед собой. Найдя говорившего, больной скривил рот в болезненном спазме от потревоженных шейных бубонов, а потом надтреснутый голос прошелестел:              – Не зли других. И сам не злись, – тут голос оборвался, мужчина зажмурил глаза и зашёлся в сильном приступе кашля, согнувшем его тело пополам.              Брызги крови вылетели изо рта прямо на мостовую. Человек и не думал прикрывать рот, не думал об опасности заражения. Люди вокруг отстранились, закричали, кто-то побежал, едва не сбив с ног Тсеру (заболевший остановился неподалёку от её места, так что она была, можно сказать, в первых рядах). Правда, чувствуя опасность, она не стала стоять и наблюдать за этим «представлением». Наскоро собрав свои пожитки, девушка уже пробиралась через толпу, подальше, на выход с площади, иногда оглядываясь на сумасшедшего больного и легкомысленных горожан, всё ещё стоявших и глазевших на него.              Прокашлявшись и распугав зевак вокруг себя, господин разогнулся, выпрямился и, задрожав всем телом, умоляюще обратился к грубому пекарю:              – Душно. Стра... Страшно. Не хочу, – он издал стон, тихий, похожий на жалобный скрип. – Умираю...              И, словно по велению невидимого кукловода, опустившего нити, страдалец упал ничком. Как подкошенный стебель. От удара об мостовую с высоты немалого своего роста незнакомец, побледневший и наверняка теперь уже мёртвый, разбил лицо, потому под бездыханным телом теперь быстро собиралась кровавая лужа. Струйки её расползались между булыжниками, будто яростные маленькие змейки, стараясь доползти до ещё здоровых посетителей. Началась паника. Люди не понимали, что зараза уже витает в воздухе и бежать уже нет смысла. Неистребимые инстинкты направляли куда глаза глядят, заставляя давить всё и всех, мешавшихся на пути.              Тсера Ионеску к этому моменту уже сбежала со страшной площади, где теперь царила Чума. Девушка бежала прочь из города. Солнце было в зените. Ветер ещё не скоро подует живительной прохладой и унесёт прочь опасность заражения. Нужно переждать на лесных холмах, с наветренной стороны.               Поначалу девушка не сразу и поняла, что городские трущобы кончились, и ноги её бегут по травяному хрустящему ковру. Сердце оглушительно барабанило по ушам, дыхания будто и вовсе не было, и она неслась вперёд, дальше, не чувствуя своего тела, боясь замешкаться, обернуться и посмотреть в рябое, испещрённое шишками и кровоподтёками лицо Чёрной Смерти. Во время бега девушка представляла себя испуганной крысой, трусливым жалким комочком. Но отец вложил дочери одну важную мысль – болезнь убивает всех. И сильных, и слабых. Выживает лишь умнейший. Тот, кто вовремя спрячется, убежит, переждёт. Больные нередко сходили с ума от долгого ожидания смерти взаперти. И выходы их наружу были не такой уж невидалью. И Алан научил Тсеру, что в таких случаях не нужно смотреть на него, или стоять и ждать, пока его лимфатические узлы вскроются, отравляя своим нутром воздух. Здесь нужно уносить ноги туда, где нет людей, и есть свежий воздух. Быстро, не раздумывая. Это не трусость, это тяга к жизни.               Постепенно лёгкие наполнились тем самым лесным дурманом, тело обволокла усталость, а из головы выветрились страшные образы, доселе подгонявшие беглянку. И вот она одна, в тишине. Не абсолютной, нет, где-то неумолчно звенел ручей, стучал дятел, это неутомимый древесный доктор. Голова у Тсеры стала тяжёлая, глаза закрывались сами собой. Привалившись к неровному стволу, она отпустила все беспокоившие ранее мысли, оставив лишь глубокое дыхание, расслабленное тело и шум листвы. Тишина и покой...              – Тсера? Эй, глядите, это ж Ионеску! – из дремоты грубо, немилосердно вырвал девушку писклявый голосок где-то над самым ухом. Тсера выругалась мысленно, не сразу отойдя от сладостного забытья. Она слишком хорошо помнила этот голос. Рубина... Если бы дочку талантливого и уважаемого доктора Ионеску поставили перед выбором, общаться с самой заносчивой и хвастливой девушкой прихода или отправиться на бал Сатаны, она бы уже отплясывала кадриль с чертями по третьему кругу. Но, увы, такого шанса избавиться от ненавистного общества у уставшей торговки не было. Потому она, не открывая глаз и не меняя своей позы (дала себе такое послабление), тихо и даже дружелюбно ответила:              – А что, мне нельзя ходить в лес?              – Почему же, можно. Пожалуйста. Только здесь грибы да ягоды не растут, здесь мы всегда гуляем. Так что, если ты не надумала составить нам компанию, – тут брюнетка в ярком платье не сдержала ехидной ухмылки. Ещё бы, зазнайка и тихоня Тсера всегда сторонилась их весёлых гульбищ, то ли оберегая свою невинность, то ли по наставлениям строгого отца. – То проваливай.              – Не тебе решать, где и сколько мне ходить, сидеть и находиться. Приказывай своим прихвостням, – рыжеватые брови чуть нахмурились, но глаза не дрогнули, так и оставшись закрытыми. Тсера держалась из последних сил, чтобы не наброситься. Её выворачивало от одного лишь присутствия Рубины, а та, будто чуя это, старалась подольше задержаться, продлить неприятный разговор, довести до белого каления.              – Руби! Где ты? – откуда-то издалека донёсся задорный голос, полный нежности и пылкого нетерпения. Разумеется, цыганка не гуляла по лесу одна. Очередной пленник её хитроумных сетей соблазнения бежал к надменной красавице, о чём говорили торопливые приближающиеся шаги. Девушке захотелось раствориться, слиться с деревом. Она постаралась крепче зажмуриться. Вдруг это наваждение пройдёт благодаря такой нехитрой манипуляции? Не прошло.              – Эд, я шла искать тебя и, представляешь! – яд едва не капал с губ Рубины, настолько едким было каждое выплюнутое слово. – Встретила нашу давнюю знакомую. Ты помнишь Тсеру Ионеску? На службе всегда сидит на дальней скамье и ни с кем не обмолвится добрым словом.              – О, привет, – послышался смущённый голос. Ещё бы, ведь нечасто можно видеть затворницу в краях, облюбованных молодёжью для своих утех. – Ты пришла погулять?              – Конечно. С тобой, Эд! – противный смех Рубины, высокий и даже пронзительный, нарушил благословенную тишину леса. – Бросила свою работу ради тебя!              – У тебя усталый вид. Может, нужна помощь? – кажется, паренёк ещё не был заражён маниакальной привязанностью к Руби и не перенял её манеру общения с людьми. Быть может, он ещё не обречён? Тсера приоткрыла глаза, выказывая тем самым своё уважение перед юношей, увидела перед собой совсем ещё зелёного парнишку с пушком на остром подбородке и с невесёлой улыбкой произнесла:              – Я пришла сюда за спасением. На площади шатун. Никогда ещё они не приходили в полдень. Случилась паника и давка...               – О, силы небесные! Ты что, всерьёз думаешь, что чума разносится по воздуху?              – Я это знаю.              – Конечно! – Рубина всплеснула руками и продолжила немного истерично. – Это всё твой папаша! Специально мозги запудрил, чтобы ты сидела дома в его отсутствие! Он из тебя рабыню сделал! Ну, скажи мне, как он-то до сих пор не заразился, если сидит рядом с тяжелобольными, а?              – Его маска и костюм спасают.              – От чего? От сглаза? Скорее, они спасают окружающих от смеха, так как внутри костюма круглый идиот! Чума идёт от укуса! Если шатун никого не загрыз, значит, опасности нет никакой!               Тсера вздохнула поглубже, не сводя глаз с лица оппонента. Этот спор мог продолжаться вечно, если бы со всех сторон не стали выходить, шурша травой, молодые парни и девушки. Недоумение их было вызвано отсутствием Рубины и Эда, без которых игра в прятки никак не задавалась. Буркнув ругательство в сторону сидевшей, Руби взяла спутника за руку и поспешила с весёлым смехом прочь, вглубь чащи, увлекая за собой остальных игроков.               В эту же минуту, будто в награду за терпение, подул прохладный чистый ветерок, поглаживая щёки девушки и запутываясь в рыжих кудрях. Она обратила лицо к небу, благодаря за такой щедрый дар...              Невысокая тень деликатно легла на подставленное солнцу лицо Тсеры, вызвав у той недовольство. Открыв глаза, девушка разглядела в фигуре Дайяну. Хрупкая карлица с большими доверчивыми глазами, приехавшая в эти края ещё до эпидемии, не цыганка по крови, бледнолицая и светловолосая, она из страха пропасть в чужих краях примкнула к самоуверенной Рубине, опасаясь стать изгоем. Таким же изгоем, каким была Ионеску. Трогательная улыбка украсила круглое личико:              – Приходи вечером. Будет ночь Ивана Купала. Через костёр попрыгаем, венки в речку запустим... Тебе ведь грустно одной?              – Спасибо. Мне вряд ли будут рады.              – В темноте им будет не до тебя, –Дайяна подмигнула, немного неловко, но искренне. – Приходи.              Она хотела сказать ещё что-то, но со стороны, куда ушла вся компания, раздался гневный окрик, и маленькая девушка поспешила туда. А Тсера лишь вздохнула и вновь сомкнула веки, желая проспать до самого утра.              Конечно, так долго спать, провалившись к неудобному стволу, крайне сложно. Потому по пробуждении девушка обнаружила, что сумерки только–только тронули небеса, и поспешила домой с корзиной наперевес. Меньше всего хотелось оказаться в ночном лесу. Болтали про него всякое. В основном, про бесов и волков. И, если в первых верилось с трудом, то вторые постоянно напоминали о себе, то и дело нападая на и без того немногочисленный скот или зазевавшихся путников. Наспех поужинав и переодевшись в ночное платье, Тсера улеглась в кровать с книгой. Но чтение не задалось. Возможно, виной тому была Луна. В эту ночь она была просто огромной, словно блюдо, поставленное заботливой хозяйкой в центре стола на тёмный бархат скатерти с вышитыми блестящими звёздами. Бесстыдное светило глядело в окно спальни девушки, казалось даже, что оно наблюдает за ней с любопытством. А, может, всё дело в отце? В этот раз он как-то очень растроганно прощался с ней, будто ожидая от поездки самого худшего, но напрямую ничего не говоря. Бережёт её, словно маленькое неразумное дитя, ей-богу! Впрочем, была и третья причина. Приглашение от Дайяны. Столь искренне и доброжелательно оно прозвучало... Голову девушки стали одолевать раздумья о празднестве Ивана Купала. Там ведь и правда должно быть весело. И её, как-никак, пригласили. Господи, да что такое творится в её голове? Говорят, в эту ночь можно найти цветущий папоротник и обеспечить себя вечным счастьем и богатством. Богатство ей ни к чему, а вот счастье было необходимо. Для отца, так и не оправившегося до конца от смерти мамы.               Она не помнила, как в этом вихре причудливых мыслей ей удалось переодеться и с фонарём в руке выйти из дома. Казалось, тело само ведёт её, безошибочно следуя к лесной тропе, по которой днём она бежала без оглядки. Ночной лес был пристанищем иных животных. Не слышно было звонких птичек. Лишь иногда тьму прорезали блюдцеобразные жёлтые глаза совы, выискивающие жертву, да светлячки мигающей стайкой плясали в тягучем мраке, рисуя одним им известные фигуры. Под ногами трава не хрустела сочной зеленью, а скорее проваливалась влажной массой. Свет фонаря выхватывал причудливые формы деревьев. Вот три сестры, выросшие из одного корня, стоят, обнявшись и склонив головы. А вот старый знакомый, кажется, тот самый вяз, ставший её дневным пристанищем.               Тсера плохо ориентировалась в такое время суток, но ноги её не дрогнув продолжали свой путь, и ей казалось, что она идёт в верном направлении. Правда, ещё не слышно было песен и смеха, не виднелось тёплого отсвета костров. Быть может, стоит пройти ещё вперёд?              Глаза девушки постепенно привыкли к мрачной пелене вокруг, сквозь которую свет фонаря едва мог пробиться. За очередным деревом, особенно искривлённым, будто застывшим в диком танце, развернулась поляна из мха. Кажется, влажность воздуха здесь благоприятствовала росту, оттого мох был самый разный, от мягкого до жёсткого и колючего, от цвета глубокого изумруда до бледно-сиреневых, холодных и бездушных сплетений маленьких веточек. Впрочем, цвета этого затейливого «ковра» Тсера сумела различить благодаря отсветам впереди, таким долгожданным и тёплым. Потому она не стала терять времени и аккуратной поступью прошлась по моховой полянке навстречу всё разгорающемуся «маячку».               Странное дело! Выйдя к большому и, очевидно, давно разведённому огню, странница не обнаружила ни одной живой души подле него. Ни танцующих девушек, ни задорно гогочущих юношей. И это было диковинно... Из оцепенения и полубредового состояния, сопровождавшего её всю дорогу, мгновенно вывело бурление воды. Впереди еле различимо выделялся абсолютной чернотой обрыв, за которым внизу расстилалась гладь речки. Вдоль этого обрыва к костру направлялась девушка. Одеяние её резко очерчивало тонкую фигуру белым цветом и состояло из одной только рубашки, похожей на длинное ночное платье и закрывавшей почти всё тело, оставляя неприкрытыми лишь ступни ног, ладони с длинными изящными пальцами и прелестную головку на тонкой шее. Подойдя в свет костра и присев поближе к нему, гостья неспешно провела рукой по горячим язычкам. Её лицо, правильных черт, ангельски чистое и невинное, украсила ласковая улыбка. На одно плечо ниспадала копна мягких светлых волос. Тсера растерянно наблюдала за тем, сколь долго задерживалась рука девушки над огнём, никак не повреждая кожу и не доставляя боли владелице, а потому не заметила пары заинтересованных голубых глаз, обращённых к ней.               – Ты по приглашению или папоротник ищешь? – мелодичный голос вывел заворожённую зрительницу из оцепенения. Та вздрогнула, перевела взгляд с рук блондинки на её лицо и смущённо пробормотала:              – Я? П-по приглашению… А что, сюда просто так не приходят?              – Не жалуем мы зевак и прохожих, знаешь ли, – изящные руки оставили в покое костёр и принялись перебирать пряди, с которых, как только сейчас заметила Ионеску, стекала на обгоревшую траву вода. – Но ты не беспокойся. Вижу, не похожа ты на охотников за счастьем. Присаживайся, – девушка, не прекращая улыбаться одновременно дружелюбно и насмешливо, указала на деревянную скамью напротив себя.              Тсера повиновалась, снова с удивлением отмечая, что скамья обходит костёр кругом, как и несколько других таких же окружностей, с всё большим радиусом. В голове любознательной цыганки роилось много вопросов. Голубоглазая девушка ещё с минуту сверлила гостью взглядом, а затем подала той небольшую глиняную пиалу с непонятного цвета жидкостью, поблёскивающую в свете огня загадочными бликами. На удивлённый взгляд она лишь отмахнулась:              – По тебе видно, что шла ты долго и очень устала, – на этих словах Тсера и правда ощутила неизъяснимый прилив бессилия. – Это травяной чай. Моя бабка жила у самого тракта и заваривала такой путникам для отдыха. Меня, кстати, Хлоей зовут. А тебя?              – Тсера, – приняв пиалу и отпив невероятно душистый и вкусный чай, девушка смягчилась, решив не набрасываться с неудобными расспросами вот так сразу. – Меня звали сюда друзья, праздновать Ивана Купала. Ты знаешь Рубину и Дайяну? Они придут?              – Да не волнуйся, скоро все придут, и начнётся веселье, – не успела Хлоя договорить, как со стороны обрыва, в невидимой речке послышался всплеск потревоженных вод. Потом снова и снова…              Со стороны обрыва, из тьмы к свету костра постепенно подходили девушки. Одеты они были в точности, как новая знакомая Тсеры, в одинаковые рубашки. У всех волосы были распущены, а руки и лица невероятно тонкие и красивые. Хлоя мгновенно развеселилась. Очевидно, это были её подруги. Поначалу Ионеску цеплялась глазами за каждое новое лицо в попытке найти знакомое, осознать, что она пришла в нужное место. Сомнения развеялись, когда в толпе, уже достаточно плотными рядами сидевшей за скамейками, мелькнуло личико карлицы Дайяны. Правда, оно тут же пропало, но Тсере этого хватило, чтобы успокоиться совершенно. А потом накатила волна тепла и какого-то абсолютного покоя, перерастающая в разнузданную весёлость. Чай будто согревал изнутри, а от огня из костра, уже порядком разгоревшегося и теперь освещавшего чуть ли не весь лес вокруг, стало жарко и смешно. Девушки принялись шутить, играть в горелки, причём Тсере доверили водить, потом стали плести венки из необычных полевых цветочков, в тусклом лунном отсвете, падавшем на поляну, светившихся нездешним, могильным бледным цветом. Ионеску тоже сплела себе венок. Ведь под конец ночи нужно будет спустить его на воду, погадать на суженного… Набегавшись как следует и насмеявшись всласть, девушки вернулись к костру и, обратив погрустневшие лица к свету его, затянули неизвестную для Ионеску песню, очень грустную:              

О чём, дева, плачешь?

      

О чём, дева, плачешь?

      

О чём, дева, плачешь,

      

О чём слёзы льёшь?

             Голоса их, невероятно сильные и переливающиеся в воздухе, словно чистый горный поток, стройным хором выводили строчку за строчкой, создавая пугающую своей реальностью картинку событий в голове.              От неизбывной печали и скорби по девушке собравшихся отвлёк свист, молодецкий и задорный, долетевший откуда-то сверху, с западных холмов. Присутствующие перестали петь и грустить. Все словно бы оживились. Тсера же ещё не пришла в себя и едва не рыдала. Но слёзы так и не вытекли с её глаз, потому что очень скоро к компании подошли молодые разгорячённые юноши. Все они были незнакомы Ионеску, но при этом были так невероятно хороши собой, что она решила во что бы то ни стало завести знакомство хоть с одним. Как по волшебству, каждой из девушек достался свой кавалер. Было ещё трое, с музыкальными инструментами наперевес.              Ох, что за потеха началась с первыми ударами по струнам! Танцевали польку, кадриль, мазурку, да чего только не перетанцевали. Ночь казалась бесконечной. Во всяком случае, Тсера времени не чувствовала совершенно. Куда там, ей бы поспевать за своим белокурым партнёром по танцам! Не заметила девушка в пылу танцевального сумасшествия, что Луна, кроме невероятного размера, постепенно приобрела и неестественную красную вуаль, прикрываясь ею, словно смущённая барышня на балу. Ускользнуло от её взора, поглощённого юрким и грациозным танцором напротив, что с остальными происходят необычные, настораживающие метаморфозы, что прекрасные юноши обращаются в вихре танца в сатиров, фавнов на козлиных ногах, а то и вовсе косматых чертей и оборотней. Что девушки скидывают рубашки, и волосы их седеют и спутываются, а кожа обвисает и покрывается морщинами и старческим пигментом. И что эти странные парочки уже не танцуют, но в алом свете зловещего светила страшно смеются, пляшут в хороводе, предаются бесстыдному соитию на глазах у всех. Нет, Тсера была странно возбуждена и весела. Под действием «чая», сильного зелья, ей всё вокруг казалось необычным и интересным, а страшные морды, косматая шерсть и скалящиеся пасти гибридов – умело сшитыми костюмами выдумщиков. Тем временем музыка смолкла, певцы отбросили свои инструменты, срывая с себя человеческую кожу. Один из игравших, флейтист, проглотил свой инструмент, после чего в неистовстве схватил прямо из воздуха бутылку с вином и жадно, обливая грудь, покрытую бурой шерстью, принялся пить. Послышалось недовольное рычание откуда-то снизу, музыкант оглянулся, вращая бешеными жёлтыми глазами, усмехнулся и, наклонившись вперёд и смахивая рукой пряди шерсти, поднёс бутылку к тому месту, где у людей расположены половые органы. Оттуда, выпучив глаза и раскрыв рот, тянулась к горлышку вторая голова монстра с острой козлиной бородкой, жутко недовольная тем, что о ней забыли.А Тсера всё танцевала, принимая от Дайяны, так удачно оказавшейся рядом, новую чарку с пойлом.              Резкий удар, будто о стену, ограждавшую их от всего остального мира, всколыхнул окрестности, заставив всю эту бесовскую компанию вздрогнуть и замереть от неожиданности. Ионеску тоже прекратила танцевать. В её грудь будто только сейчас проник свежий воздух, и глаза прояснились, стали осматривать окружение и пока ещё радостно удивляться сходству многих «костюмов» с виденными иллюстрациями бестиариев. Удар повторился во второй и третий раз. По компании пробежал взволнованный шёпот:              – Едет! Едет!              И всё стихло. Остался лишь постепенно приближающийся скрип каретных рессор да конское ржание. К лесной полянке подъезжало роскошное чёрное ландо о четырёх вороных лошадях, которые при изящном своём беге рысью в лунном свете отливавшие то холёными боками, то лохмотьями вместо кожи и костяным скелетом наружу. На месте кучера и лакеев позади стояли странные люди… Нет, не люди. То были чуть тронутые ржавчиной, но всё ещё блестящие механические автоматы – Тсера слышала о таких, но то были лишь музыкальные игрушки. Здесь же эти странные механизмы ростом были с человека, напоминали взрослых мужчин, одеты были в чёрные с красными отворотами сюртуки и вели себя как и подобает людям на их месте – управляли каретой. Руки, подчиняясь пару и шестерням, безжалостно натягивали поводья, требуя такого же беспрекословного подчинения от животных. Карета останавливалась напротив костра.              Проворно и при этом с механически выверенной точностью оказавшись возле дверцы ландо, один из автоматов отворил её и опустил ступеньку. На землю спустился пассажир. Ионеску ожидала увидеть упитанного, важного дворянина или же столичного денди, но нет. От остановившегося экипажа к собравшимся и теперь почтительно стоявшим танцорам неспешной походкой подходил человек в чёрном*. Чёрным было его одеяние – мундир под пояс, закрывающий шею высоким воротником, подбитым изнутри красной тканью, брюки галифе, начищенные сапоги. От этой военной формы (а это, вне всякого сомнения, была именно военная форма) исходил едкий запах гари, дыма и людского отчаяния. Причём такой униформы ещё не было в мировой истории. Нет, интуиция подсказывала, что одежда эта ещё только будет на вооружении определённых стран и сыграет важную и ужасную роль. Оттого и запах отчаяния, боли и безысходности. Руки неизвестный прятал под кожаными чёрными перчатками, а лицо – под маской того же чёрного цвета, закрывавшей область глаз и нос. Лицезреть оставалось лишь копну каштановых, тёмного оттенка, густых волос, ниспадавших несколькими прядями на открытый высокий лоб, чистый от морщин и покрытый матовой нежной кожей, губы, искривлённые хитрой усмешкой и подбородок, волевой, уходящий красивыми скулами вверх, к маске. Неизвестный на середине пути вдруг решил изменить походку, сменив свой немного развязный стиль на более чёткую чеканку шага, на манер военного марша. Когда сей господин приблизился и остановился в нескольких шагах от смотревших на него, Тсера Ионеску сквозь прорези в маске увидела глаза. Карий глубокий цвет их поражал и очаровывал, а их выражение отнюдь не сулило ничего хорошего. Приезжий всматривался в толпу, вытянувшуюся машинально по струнке, словно он был хищником на охоте и искал свою жертву.               Девичья голова наполнилась чем-то тяжёлым, колючим, нестерпимо болевшим, когда эти глаза дошли до неё и остановились, что случалось не на всех. Одновременно с этим появилась мысль, страшная, пугающая. Мысль, кричавшая, что отсюда надо уносить ноги. Или хотя бы... Ноги у Тсеры подкосились, и она, начав беззвучно: «Отче наш, иже еси...», сложила уже было руки в молитвенном жесте, как вдруг между ладонями почувствовалось что-то твёрдое и мокрое. Открыв испуганно глаза, Ионеску увидела, что Хлоя просунула свою руку меж её ладошек, не давая сложить жест и продолжать. Глаза блондинки горели испуганно и злобно, а с губ срывалось шипение:              – Скажи мне, что ты не молишься!              – Я... Не могу...               – Ты погубишь себя и нас всех. Прекрати! – и второй рукой она подняла цыганку на ноги. Та убрала руки, не спуская глаз с её ладони.              – Почему ты мокрая и холодная?              – Люблю купаться. Очень. Но не сегодня ночью, – и деликатно Хлоя повернула девушку обратно, к приехавшему «офицеру».               Головная боль прошла, но что-то беспокоило Ионеску. Посмотрев на свою талию, она обнаружила причину и едва не закричала. Там, где покоилась во время танца рука её партнёра, теперь находилась омерзительное щупальце, переходившее в бороду одной из многих голов. Все эти головы уходили своими длинными шеями в обрыв, наверняка оканчиваясь где–то там не менее богомерзким туловищем. Хлоя,продолжая держать её за плечо, прикрыла второй рукой рот, чтобы Ионеску не сорвалась в крик, и шикнула на «партнёра», бывшего когда-то белокурым красавцем, чтобы тот «уполз в свою нору».               Тем временем человек в чёрном мундире осмотрел всех и, вытащив элегантным жестом тонкий хлыст, начал говорить:              – Я рад видеть вас всех сегодня, – голос у него был молодой, громкий, с командными нотками, не терпящими возражений, и одновременно презрительный, надменный. Не возникало сомнений, что на собравшихся этот человек смотрит сверху вниз, причём с весьма приличной высоты, не думая о банальных приличиях или вежливости. – Впрочем, у вас и не было выбора, – подавленный смешок в кулак, после которого говоривший оглянулся на своих лакеев, вставших по обе стороны от него. – Прежде чем мы перейдём к нудной часть, я хотел бы объявить бал в честь ночи Ивана Купала открытым! – громкие аплодисменты разразились из толпы. Казалось, все были рады отложить эту самую «нудную» часть на потом.              Кутерьма вокруг обрела новый, небывалый размах. Только Тсере теперь было не до веселья. Осознание, пусть и запоздало, проникло в её голову. Это был не просто бал. Это был парад нечистой силы, гульбище её, которое она может себе позволить только раз в году. Мокрая длань девушки (а была ли это девушка вообще?) ещё продолжала стискивать её губы, мешая произнесению хотя бы звука. Тем временем несколько сатиров, самых молодых, с ещё не скатавшейся шерстью на козлиных ножках, подбежали к человеку в чёрном и, невзирая на присутствие его личной прислуги, принялись одновременно что-то шептать в знак благодарности и приветствия и провожать того к импровизированной ложе на втором этаже каменного особняка. Да, пока девушка отходила от шока, лес переменился кардинально, и теперь бал проходил на огромной дворцовой площади с величественным фонтаном в центре.              Хлоя бросила предупредительный взгляд на свою спутницу, требуя, чтобы она не издавала лишних шумов и не творила глупостей, затем отпустила руку и повернулась к тому демону, давеча пившему вино и чуть не забывшему о второй своей голове. Ионеску осталась одна посреди непрекращающейся дикой смеси самых разнообразных танцев. Удушливая хватка страха, пока ещё заглушённая остаточным действием выпитого зелья, настойчиво требовала ретироваться отсюда. Как можно скорее. Не дожидаясь «нудной» части. Чуть пятясь назад, имитируя некий танец и усердно улыбаясь мокрым девицам, изредка смотревшим на неё, Тсера вдруг почувствовала мягкий комок, об который чуть не споткнулась. То оказался маленький чёрный котёнок, своими зелёными наивными глазами смотревший на обидчицу непонимающе и жалостливо. Котёнок, такой милый и беззащитный, посреди этой клоаки? Додумать она не успела, так как явственно различила в воздухе смесь гари и мучительных отголосков боли, а на собственном теле – насмешливые карие глаза, теперь смотревшие настойчиво и с интересом. Человек, сидевший в потайной ложе, внимательно прислушивался к корявой, похожей на высохшее дерево, старухе, не сводя взгляда с Ионеску. Она не стала отвечать ему тем же. Она поняла, что пора уносить ноги. И, развернувшись, оставив котёнка в покое, девушка быстрым шагом повернула к зелёному лабиринту на манер английских садов. Он точно скроет её и выведет наружу. Пора!              Лабиринт оказался и вправду миролюбивым. Только был нюанс – кажется, ему не было конца. Бесконечные повороты то и дело спутывали её путь, выводили к тупикам, где то обжималась очередная инфернальная парочка, недовольно цокавшая при виде незнакомки, то восседала иная одинокая тварь. Так, в одном из закутков Тсеру злобным рыком встретил трёхголовый пёс, совсем как Цербер из древнегреческих мифов. Только головы его то и дело меняли очертания, становясь то драконьими, то птичьими, то и вовсе козлиными, отчего по телу девушки моментально побежали мурашки, и она бросилась прочь, дальше, в зелень, с каждым шагом становившуюся всё более тёмной, колючей и сужающейся. Нежная кожа то и дело натыкалась на длинные колючки, похожие на терновник, принося беглянке ещё больший дискомфорт. Но могло быть ещё хуже. И это «хуже» не заставило себя ждать, отозвавшись за спиной эхом чеканного шага в сапогах и мужским смехом, эхом разносящимся по округе. Кажется, она упала бы в обморок, если бы желание жить и бежать не преобладало над всей сущностью. Кровавый фонтан в очередном тупике; статуи из надтреснутого мрамора, движущиеся в странном, страстном танце; несколько подруг Хлои, сбрасываюшие с себя рубашки и ныряющие в пруд со звонким смехом. У Тсеры кружилась голова, её накрывало дурманом, словно бы она вновь выпила того зелья. Ноги подкашивались. Но она продолжала бежать, пусть уже и не так быстро и проворно. А конца и края всё не было видно.              Неожиданно резкий поворот, за которым виднелся свет солнца и птичьи голоса. По щекам уже текли слёзы боли, оттого толком разглядеть было трудно, но она без колебаний направилась туда. И со всего размаху толкнулась в твёрдое, стальное тело лакея, внутри которого чуть потрескивали шестерёнки на манер часов. Падая на землю и теряя в полёте сознание, она ещё успела удивиться этой схожести звуков. А потом представила, как этот «чёрный» человек каждое утро заводит свою прислугу и что делает, если вдруг они в дороге отключаются…              Сквозь темноту в сознании ясно прорезался мягкий комок, уткнувшийся в ладонь руки. Приоткрыв глаза и щурясь от нестерпимого света от люстры, Тсера Ионеску обнаружила подле себя котёнка, едва не затоптанного ею. Привыкнув к свету и пытаясь осознать своё положение, девушка огляделась. Она была в помещении, освещаемом хрустальной люстрой, возлежала на бархатной тахте. Окно было занавешено плотной портьерой с тяжёлыми кистями. Резной причудливый камин в углу не был разведён. Со стен на пришелицу смотрели различные гордые лица, принадлежащие, судя по схожести черт, одному из знатных родов. Вдруг портреты один за другим стали моргать. Кто-то подмигнул, поймав на себе взор девушки, дамы отворачивались или прикрывались веером, иные корчили гримасы. Кажется, её уже ничто не могло удивить, кроме одного – почему она всё ещё здесь и кому это нужно. Дверь напротив отворилась, и в комнату тихой поступью вошёл тот, от которого по телу девушки вновь холодной волной понеслись мурашки.              – Кажется, нельзя покидать приём, не предупредив хозяина. Или ты настолько бестактна?              Он не спускал с неё глаз, медленно обходя тахту. Шаги, заглушённые ковром, раздавались за спиной девушки, заставляя ту невольно вздрагивать. Наконец незнакомец сел рядом, откинувшись и потянувшись:              – Это так утомительно. Не люблю подобные сборища. Все тебе падают в ноги, боготворят, стараются угодить… А ты мечтаешь о вот такой вот мягкой мебели, покое, тишине, – рука потянулась к маске, и вот перед Тсерой сидел молодой мужчина с правильными чертами лица и ровным здоровым цветом кожи, не тронутой гнилостным дыханием чумы. Наверное, она слишком долго и удивлённо смотрела на него, так как незнакомец подмигнул, развеселившись до крайности:              – Что, у меня рога выросли? Или вторая голова из шеи полезла? – он приблизился к ней, и девушка только сейчас приметила расстёгнутый ворот мундира и обнажённое тело под ним. – Приличия куда-то улетучились, а? Теперь ты настоящая.              – Настоящая? – тема приличий и вопроса о «настоящей» её сущности заставили Ионеску выйти из оцепенения и на какое-то время стёрли страшные картинки того, что происходило ранее. – Я всегда настоящая.              – Ну, ну. Даже когда пела в церковном хоре? Там бы тоже была настоящей?              Воспоминания о трудных трёх годах её жизни, когда в возрасте пяти лет девочку отдали в приходской хор, чтобы хоть как-то умерить любознательный и непокорный нрав, всколыхнулись в душе. Вспомнился и их пастор, приветливый и любезный до омерзения господин Пинкин. И то, что он делал с некоторыми девочками и мальчиками за закрытыми дверями, если те ему нравились. Тсера не знала, каким силам воздать молитвы за то, что сама она ни разу в его лапах не оказалась. Но некоторые её знакомые, жившие по соседству…              – Кстати, о твоём прошлом. Ты ведь помнишь Пинкина, да? Пойдём, тебе понравится, – тут он поманил девушку за собой, на балкон. Пройдя покорно следом, Тсера оказалась в той самой ложе, откуда была видна вся площадь. Гулянка и не собиралась стихать, правда, теперь танцы были скорее фоном, так как основную часть территории занимали какие-то причудливые построения. Хлоя с подругами командовали большой, человек в сто пятьдесят, колонной раздутых и обезображенных людей, преимущественно мужчин и юношей. Покрытые водорослями, изувеченные, посиневшие, эти люди мёрзли на ветру и пытались прикрыться руками, превозмогая стыд и гремя кандалами. Незнакомец хохотнул:              – Наверняка, ты уже о многом догадалась. Но, на всякий случай, поясню. Твои подружки – русалки, вон они бегают. Сейчас они показывают мне свой «улов» за год. Может, кого-то из утопленников узнаешь? – снова смех, отдающий дьявольщиной и коварством.              Тсера побледнела, действительно примечая знакомые лица. Неожиданно в колонне произошло движение, смятение, и вперёд выбежала Дайяна! Она ни капли не изменилась, оставаясь всё той же карлицей, чему Ионеску была сейчас несказанно рада. Человек, сидевший рядом, только усмехнулся, будто прочитав её мысли:              – Не торопись с выводами, – щелчок пальцами, короткий кивок, и утопленники с жалобным стоном превратились в воду, в одно мгновение расплескавшуюся вниз, на землю и впитавшуюся в неё. Русалки же оказались подле этого «короля ночи», отпихнули Тсеру в сторону, в дальнее кресло, а сами уселись кто на колени мужчины, кто на пол перед ним, покрывая уже избавленный от одежды торс поцелуями. Правда, «человек в чёрном» не реагировал на такие манипуляции вовсе, несмотря на все старания красавиц. – Что ж, милая моя Дайяна. В этой жизни тебя ведь так зовут?              Карлица вздрогнула, кивнула. С Тсерой она старалась не встречаться глазами и вообще не смотрела в её сторону, впившись в статную фигуру напротив.              – Я выполнила твой приказ. Живая и чистая, мятежная душа у тебя. Держи и ты своё слово.              – Конечно, конечно, – тут человек оглянулся на Тсеру. – Я, правда, ожидал большей сговорчивости, но на безрыбье, как говорится… Ты прощена, – последние слова были сказаны странным, будто бы нездешним голосом, обволакивающим и обнадёживающим. Карлица закрыла глаза и на глаза у всех, под восхищённые вздохи, сбросила с себя человеческую безобразную оболочку, которая упала к бледным, будто подсвеченным изнутри ногам. Перед Тсерой теперь стояла удивительной красоты девушка, стройная, обнажённая, с парой сильных крыльев за спиной. Белокурые пряди обрамляли её лицо, а глаза светились счастьем сброшенного бремени.              – Я могу лететь?              – Ты свободна. Лети куда хочешь, – на этих словах девушка расправила крылья, размахнулась и воспарила в небо, не скрывая радостной улыбки. Человек, даровавший ей свободу, постоял некоторое время, любуясь её полётом, а затем, когда фигурка уже почти скрылась в облаках, вытащил из кармана брюк короткую цепь и со свистом кинул её в крылатую девушку. Не прошло и секунды, как откуда-то сверху раздался жалобный вскрик. Человек улыбался. – Ещё пригодишься. Лети, но возвращайся.              На ошарашенный взор Тсеры он только отмахнулся:              – Что, думала, тебя по дружбе сюда пригласили? Не глупи. Ангелы иногда залезают в долги и… Так, кто следующий по списку? Все? Тогда время подарка для тебя, дорогая. Выходи вперёд, – подав руку Ионеску и выводя её к самому краю ложи, человек махнул рукой нескольким сатирам. – Привести священника!              Пинкин был сам не свой. Мало того, что ряса была забрызгана землёй. Мало того, что глаза светились лихорадочным блеском, а с разбитых костяшек пальцев сочилась кровь. Священник, заметно постаревший с момента, когда ещё маленькой дочь доктора видела его в приходе, бранился на чём свет стоял, казалось, вовсе растеряв свою набожность и намоленность. «Чёрный» наклонился к своей «жертве» (ведь кем теперь была Тсера?):              – Ну как, таким он нравится тебе больше? Как давно ты мечтала отомстить за своих подруг. И они мечтали… Что ж, свершилось, – тут он перемахнул без какого-либо труда через перила, бесшумно приземлившись и ухватив за горло пастыря. Сатиры в страхе расступились, не сводя жадных до кровавых разборок глаз. Лицо человека в чёрном стало пугающим, на нём явственно обозначились скулы, глаза сузились, а губы шептали что-то до того ужасное, что священник бледнел и краснел с завидной быстротой.Под конец этой странной беседы-приговора рука в чёрной перчатке схватила седоватые, спутанные патлы мужчины, подтянула вверх, ещё выше, заставляя кожу в районе шеи рваться с мерзким треском. Ионеску ухватилась за перила, не в силах ни терпеть подступающую тошноту, ни отвернуться и не смотреть. Под кожей пастыря, что странно, не оказалось черепа или мышц. Не было и крови. Зрителям предстало лицо какого-то существа с прогнившей зелёной кожей с торчавшими кое-где червями и личинками, толстыми, спадавшими на поверхность земли. Голова этой твари была «украшена» острыми вытянутыми ушами, большим ртом с усаженными в несколько рядов гниющими зубами и глазами выпученными, как у жабы. «Палач» только усмехнулся, встав сбоку от «пастыря» и давая в полной мере насмотреться на него:              – Ну что же, хмырь ты мой болотный. Нарушаем рубеж? Ещё бы. Думал, если священник не справился с экзорцизмом, можно в него переселиться и тешить плоть свою в стенах прихода? Как ты молитвы начитывал, с твоим-то акцентом! – тут «чёрный» скривился, а «гнилой» вдруг быстро начал булькать что-то совершенно невразумительное. – Довольно! Я пришёл вернуть тебя домой, – снова бульканье, на этот раз с протянутыми в мольбе руками, с которых слезала человеческая кожа, обнажая перепонки и зелёный цвет чешуи. – Никаких отговорок! Ты и так долго нарушал законы, негоже нижним шастать в этот мир. Тюрьма ждёт, –ядовитый смешок, плевок на землю, и вот хлыст, всё это время прикрепленный к поясу, в руках «чёрного». Он провёл по инструменту рукой, и на глазах у присутствующих хлыст удлинился, напоминая трость, стал шире, а рукоятка перестроилась и превратилась в золотой эфес. Теперь в руках человека в чёрном было не что иное, как чёрный меч, от нетерпения, казалось, вибрировавший своим лезвием. «Пастырь» запричитал в неистовстве, но было уже поздно. Лакеи из стали оказались тут как тут и подтянули его к пню, гладкому и сочившемуся смолой.              – Круг третий, – тихо проговорил «чёрный» и с размаху отсёк голову от червивой шеи. Подул ветер, похожий на жалобный стон, и тут же прекратился. «Палач» передёрнулся в отвращении, поднял за ухо голову. Одна из русалок оказалась уже тут как тут, приставляя чашу к шее и собирая вязкую, тёмную жидкость. Когда кровь (а это, без сомнения, была именно она) была собрана и блестела теперь в чаше, человек в чёрном принял её из рук русалки с видом глубочайшей признательности и под восторженные крики собравшихся стал жадно поглощать содержимое. Тсера скривилась. Тошнота уже невыносимо сдавливала горло. Голова шла кругом. Но, когда за спиной послышался знакомый теперь голос, а плечи оказались сжаты механическими пальцами, заставляя её повернуться, всё как будто прошло и стало даже… Спокойно.              – Выпей. Раздели со мной эту маленькую победу и насладись местью, – к губам поднесли чашу с противно пахнущей, вязкой субстанцией, которой осталось там ровно половина.              – Нет, – она сдавленно ответила и сжала губы так плотно, как только умела. Пальцы больно вжались в плечи. Человек напротив мило улыбнулся.              – Глупенькая, это ведь дар тебе, – тонкие пальцы в перчатке сдавили щёки, заставляя повиноваться и открыть рот. Внутрь, в издающую протестующие стоны глотку, полилась кровь оборотня и преступника. Часть выливалась на платье девушки, потому что она не собиралась сдаваться и пыталась брыкаться, даже в стальных пальцах окруживших её чудовищ. «Чёрный» на это лишь поморщился, потом вдруг нахмурился и, приблизившись к шее девушки, горячо выдохнул, обжигая той кожу и вскружив голову. Попытки брыкаться ослабли от удивления, и мучитель, постояв так несколько мгновений, обнажил клыки и впился в кожу девушки, нащупав сонную артерию и принимаясь высасывать из неё её собственную кровь, не давая при этом прекратить ей пить чужую, отвратительную, с привкусом болотной тины. Крик, заглушённый, но отчаянный, пронзил воздух, заставил музыкантов смолкнуть. Тсера чувствовала себя обессиленной, она чувствовала, что из неё высасывают жизнь, она проваливалась вниз, в неведомые глубины, словно падая в обморок, полный боли, болот, запаха костра и страданий…              Она очнулась посреди догорающего пепелища. Смутно помнился крик петуха, прекративший её бесконечное падение в пучину. Нигде не было видно ни особняка, ни фонтанов, ни странных демонических тварей, бывших тут ночью. Только пепелище на лесной полянке и свежий воздух. И она, лежавшая здесь же. Поднявшись и нетвёрдо ещё стоя на ногах, Ионеску отметила, что пепел сложен в странный символ. Присмотрелась, обошла и обмерла –идеально прорисованная козлиная голова, вписанная в пятиконечную звезду, словно в насмешку, подмигивала ей. Отойдя и прижавшись спиной к дереву, Тсера затряслась. Ноющая боль в шее, в том месте, которое так беспокоило её в забытьи. Дотронулась – нащупала несколько странных дырочек, тёплых и при прикосновении саднивших. Ей с трудом удалось добраться до речки, найти тропинку для спуска с обрыва, но, когда это было сделано и на девушку смотрело собственное отражение, взволнованное прошлыми событиями и рябью от ветра, Тсера закричала. На неё смотрела запуганная девушка с искусанной шеей, из которой ещё вытекала кровь несколькими струйками, с забрызганным впереди платьем, испачканным кровью, но не своей, а чужой, пахнущей тиной. Заплаканные глаза, спутанные волосы, дрожащие руки дополняли картину. Под платьем что-то проглядывало, что-то чёрное, в районе сердца. Она сквозь пелену припоминала, что «чёрный» в какой-то момент сжал её левую грудь, будто прожигая кожу. Отвернув края платья сейчас, Ионеску с ужасом обнаружила метку. Словно сургучная печать, на груди красовалась чёрная клякса с изображением той же козлиной головы.              Девушка заплакала от отчаяния. Её плач был больше похож на бесслёзный крик отчаяния и мольбы о помощи. Она до конца ещё не понимала тяжести своего положения, но увиденное сейчас уже пугало её до крайности. Что может быть хуже? Конский топот, стремительно приближающийся, и лязг цепей, которыми обычно опоясывались инквизиторы, снаряжаясь на «охоту на ведьм», может быть хуже. Положение её, дрожащей посреди слишком явных предметов колдовства, может быть хуже!