Вне грудной клетки

Я буду ловить, губами ловить тебя, Я буду просить, руками просить тебя.  Я буду тонкой нитью на твоем запястье, Не снимай меня, не позволяй упасть мне.

Мы знакомы три года. Три мучительно долгих года. или же Одна тысяча девяносто пять дней. или же Двадцать шесть тысяч часов. Осознаешь ли ты, какую боль причиняешь? Понимаешь ли ты, что мы всегда вместе? Мы сидим Вместе на парах, настолько близко, что я могу периодически дотрагиваться до тебя то локтем, то бедром, словно невзначай. Мы Вместе покупаем продукты в мою квартиру. И в эти моменты, я представляю, что мы старая семейная пара, ненадолго выбравшаяся из своего уютного дома. Мы являемся лучшими игроками в футбольной команде, Вместе принося победу за победой своему колледжу. Играя, часто ты валишь меня на траву и, наваливаясь сверху, щекочешь, сам заливисто смеясь. А вечерами Вместе мы смотрим фильмы, но ты никогда не узнаешь, чем они кончаются, ведь уже к середине ты сладко дремлешь, уронив голову на мое плечо. Для тебя это и есть дружба. Мы ведь, друзья? Женя... Так ведь? Но почему тогда сейчас, после тренировки, когда в раздевалке остались лишь двое, мне так страшно посмотреть на тебя? Знаешь ли, настолько ты красив? Знаешь ли, как сводят с ума худые, длинные бедра, слегка сужающиеся в верхней части? Безволосые, крепкие икры? Стройные лодыжки? Твои ноги. Изящные, с россыпью веснушек и выступающими дорожками вен, руки. Но особенно, мне нравятся твои пальцы, Женя. Длинные, тонкие. Знаешь, я так часто представляю как ты бережно, мучительно медленно, растягиваешь меня, расплывающегося под твоим телом, как амёба. Твои пальцы идеальны. Каждый раз. Каждый раз, когда я смотрю на них, мне хочется взять их в рот. Лихорадочно вылизать каждую фалангу. Я когда-нибудь сорвусь. И спина твоя, с выступающими на ней позвонками, к которым мои губы инстинктивно тянутся. Твои ярко очерченные, тонкие ключицы. И шрам, пересекающий ямочку между ними. Твой треугольник родинок на шее, что прячутся под волосами. Целовать их. Целовать тебя. Но вместо этого я, в который раз, смущаюсь и, стыдливо пряча собственное возбуждение, иду в душ. Знаешь, когда-нибудь, я стану уважаемым и богатым человеком, и спонсирую нашему колледжу ремонт душевых. Как минимум, сделаю перегородки менее прозрачными. А сейчас... А сейчас ты стоишь в соседней кабинке. А я стараюсь не смотреть на тебя. Честно стараюсь, но проигрываю тебе. Ты так близко. Опасно близко. Голый, вкусный и разгоряченный игрой. Протяни руку и бери. Я хочу иметь право тебя касаться. Быть достойным прикосновения. К коже, непривычно мягкой и нежной, к каждой выступающей косточке, к высоким скулам, и наконец, осмелившись, коснуться губ. Женя, почему с каждой секундой мне все больнее? Все страшнее. Ты выходишь из душевых раньше меня, а я остаюсь, заторможено глядя на горящую сса­дину на торсе и, всё ещё за­фик­си­рован­ную элас­тичным бин­том, икру, поврежденную неделю назад. Струйки воды окутывают тело приятным, дурманящим теплом. Говорят, что вода забирает боль, но люди врут. — Черт! Черт бы тебя побрал! Я, краснея и спотыкаясь, бреду обратно в раздевалку. Где-то за пределами комнаты слышится чей-то смех. Я надеялся, что ты успеешь собраться за то время, что я был в душе, но выйдя из него увидел как ты натягиваешь темно-серые боксеры. Чтобы не смотреть, как ты одеваешься я опускаю взгляд. И делаю хуже. Даже вид твоих крепких икр возвращает с таким трудом изгнанное возбуждение. Я смотрю выше. Ты, будто чувствуя взгляд, поджимаешь ягодицы. Словно в замедленной съёмке оборачиваешься. — Что-то не так ? Невольно замерев, я обреченно закатываю глаза. Облизываю, ставшие внезапно сухими губы. — Нормально, Жень. Просто задумался.