Expeditio sacra

Испания. Андалусия. Провинция Малага. Родовое поместье семьи де ла Ронда. 1643г. — Со мной все в порядке. — сонно улыбнулась она, безуспешно стараясь не противоречить самой себе, — Я попробую немного поспать… вот увидишь… все будет хорошо… — Тише… — Айзек ласково пригладил ладонью блестящие локоны, — Я буду рядом, пока ты не уснешь. — Поговори со мной… — вздохнула Беатрис, вызвав уже тем самым тень усталого вздоха в голосе своего супруга. Он уже чуял развязку, мечтал о ней, но… опять лед под ним начинал трещать, и рычажки в голове судорожно начали движение в попытке разработать план отступления. — Хорошо… — он уселся поудобней на краю кровати, одной рукой обхватывая ее укрытые одеялом плечи, второй сжимая похолодевшие руки, облокотившись на ее согнутые в коленях ноги. Пара зажженных пятисвечных канделябров в спальне создавали приятную теплоту, деревянные панели на стенах мягко отражали свет и тяжелая ткань гардин придавала комнате уюта, его самого волей-неволей тянуло в сон, но он осознавал, как обманчивы сонные зевки его любимой. Это был первый раз за последние несколько дней, когда она захотела поспать, и он боялся… спугнуть этого ветреного Морфея, что витал вокруг их постели. — Есть, пожалуй, одна история из моего детства, которую тебе было бы забавно послушать. Как ты знаешь, Генри порядком намучился со мной, меня было не унять, будто в зад мне вставили петарду… Мало, конечно, с тех пор изменилось, но не суть. И вот однажды… к нам приехала погостить семья друзей отца с детьми. За которыми присматривала нянюшка… если можно так выразиться. Он погрузился в рассказ, ухмыляясь порой застенчиво или саркастично, замолкая, задумываясь, чтобы приукрасить наиболее «пикантные» детали. Ей нравились эти истории, теперь, после их возвращения в Испанию, она часто заставляла его рассказывать их, в ее воображении они облекали плотью голый скелет ее воспоминаний и надежд. Они будто помогали ей ощутить «материальность» времени, пощупать его, разглядеть со всех сторон, чтобы вспомнить… что и они были людьми. Научиться быть людьми вновь… Вспомнить, через что им пришлось пройти, прежде чем они оказались там, где оказались. Ценить эти крохи безвозвратно ушедшего прошлого, что послужило облупившимися от времени камнями для фундамента их будущего. Она дрожала ресницами, прикрывая покрасневшие от усталости глаза, но было видно, как те беспокойно вращаются под тонким покровом век. Порой, даже теперь, спустя десять лет, ее разум все еще витал где-то за пределами этого мира, и сейчас, идя на голос своего мужа, Беатрис, словно по маяку, хотела попытаться отследить путь среди этой тьмы домой… в их теперь уже общий дом. Словно собирая остатки пожитков на пепелище, словно собирая себя из осколков воспоминаний в кромешной тьме… так вышло, что она знала и о том, и о другом не понаслышке. И эта похабная история о гувернантке, одним рывком за шнурки объемного корсета которой Айзек тогда отомстил за весь женский род, была еще одним листком в этом изысканном гербарии, что она называла хранилищем своей памяти. Заставив ее улыбнуться сквозь долгожданную дрему. Со временем он научился это замечать… — Мне до сих пор кажется странным тот ее взгляд, пусть теперь я и понимаю, что он значил… — ухмыльнулся мужчина, отводя глаза, — Моей матери всегда было трудно угодить, но уверен, вы бы с ней поладили. Хотя бы потому, как вы похожи… — он мягко коснулся ее волос, отбрасывая прядь с лица, видя, что она уже спит… — Слава Богу… — одними губами выдохнул он, медленно отводя от нее руку, будто боясь потревожить даже пылинку на ее щеке. Встал, поправив одеяло на ее коленях и, затушив колпачком один из канделябров, вышел. Январская вьюга во всю кружила за окном. Прямо как тогда. Снег выпал внезапно, окутав своим белым саваном землю, будто подводя черту их недолгому странствию. Покрывая коркой льда вылепленные из костей ступени Штайнхалля. И он вел ее вперед, зная… что может больше никогда ее не увидеть. Что она больше ничего никогда не увидит. И от того, что ей удалось понять за то недолгое время, что они провели вместе, зависело так много, зависело… что будет дальше. А что было дальше… Смерть. Некрасивая, безрадостная, окутывающая своими гнилостными щупальцами одного за другим, переламывая кости и выдавливая кишки. Друзей, врагов… само понятие которых уже переставало иметь смысл. К тому времени все перепуталось, и заклятые враги пили вино за одним столом, вспоминая былые времена. Но ей… каким-то образом удалось вытянуть их оттуда. В последний раз. Взмахнув такими знакомыми ему по молодости белоснежными перьями, разрывая глотку молитвой через нечеловеческую боль… Он закусил губу, слепо глядя в окно. Сквозь щель в тяжелой портьере было видно лишь смутное кружение снежинок за окном, двор к этому времени уже полностью замело. Утром он будет первым, кто возьмет в руки лопату. Да… он привез в свой родной дом женщину, ради которой и по чьей вине по сей день билось его сердце, сделал ее хозяйкой этого дома, вернул ей жизнь и энергию к ней, все, о чем они только могли мечтать, но теперь… Снова горчило на языке то давно забытое чувство, будто победив, он безвозвратно терял все, что имел… Он станет отцом… О чем еще может мечтать мужчина? Добившись в жизни всего, чтобы теперь иметь возможность искренне окунуться в это желанное чувство трепетного ожидания. И то, что это чудо подарит ему женщина, сам факт жизни которой уже являлся подвигом, будило в нем гордость и раздражение одновременно. Он видел, как это влияет на нее, на ее едва окрепший организм… но ничего не мог с этим поделать. Она ему и не позволит. Вспоминая чуть надтреснувший в конце голос, которым она сообщила ему эту новость несколько недель назад… он понял, что ее тело теперь носит печать храма. И она скорее в третий раз умрет, чем позволит осквернить его. На мир опустилась тишина. Гробовая тишина середины ночи. И лишь вьюга выла за окном. И тем страннее прозвучал одинокий стук в дверь на первом этаже. Он медленно спускался по лестнице, крепко сжимая одной рукой перила, а другой пистолет, но стук не повторился. Или же это только показалось ему, либо… внизу его все это время терпеливо ждали. Подойдя к двери, Айзек оглянулся по сторонам, в очередной раз убедившись, что поместье будто вымерло. Все спали. И так жалобно скрипнул затвор замка, в котором проворачивался одной его рукой тяжелый ключ, а в другой с раздражением застонала сандаловая рукоять пистолета. — … Он молча сверлил взглядом фигуру по ту сторону порога, припорошенную тонким слоем снега. Будто осколок ночи обрел форму, будто снег имел возможность носить плоть, и лишь глаза цвета спелого граната, будто игнорируя металлический скрежет внизу, безотрывно глядели мужчине в лицо. — Доброй ночи, сеньор де ла Ронда. — наконец тихо произнес гость. — Позволите войти? — Даже если и нет, то что тогда?.. — мрачно ухмыльнулся мужчина, пренебрежительно убирая за спину пистолет, и, скрестив руки на груди, почти заслонил дверной проем своей мощной фигурой, — Боюсь, такие, как ты, выходят отсюда только «вперед ногами», если им еще удается переступить порог этого дома, так что советую еще раз подумать, прежде чем… — Не так, однако, я представлял себе знакомство со своим зятем… — ухмыльнулся в ответ незнакомец, окидывая задумчивым взглядом очертания дверного проема из светлого древесного массива с инкрустацией из боярышника. — Обычно такие слова принято говорить отцу девушки, впуская в дом ее ухажера, а не наоборот… — Не делай вид, что я не узнал, кто ты такой… Давно же я мечтал посмотреть на твою бесстыжую мертвую морду, господин Сперанский, но, боюсь, теперь, как никогда, мне не до этого. — бросил Айзек, с вызовом смерив его фигуру глазами, прежде чем отступить на шаг, чтобы закрыть за собой дверь прямо перед его носом, но… — Как раз потому я и пришел… — процедил гость, лишь костяшкой указательного пальца, обтянутой тонкой черной кожей перчаток, упершись в дверь, казалось бы невесомым усилием мешая сдвинуть ее еще хоть на миллиметр, — Жизнь моей дочери в опасности, сеньор де ла Ронда, и в этот раз, как я вижу… вы не справляетесь. И я предпочту вмешаться сейчас, чем хоронить ее в очередной раз. Айзек замер на месте, сузив взгляд, едва сдерживаясь, чтобы не выдернуть из-за спины пистолет. Он буквально слышал предупреждающий скрежет спусковых затворов, треск пороха и вибрации освященных пуль. Выпустить парочку в голову тому, по чьей вине его любимой женщине сто тридцать лет назад в первый раз пришлось умереть. Однако… ее он любил больше, чем бессмысленные убийства. И со словами… — Я за тобой слежу… … он кивнул головой себе за спину, впуская полуторатысячелетнего вампира в свой дом.

***

— Я бы предложил кофе, но… — повел бровями Айзек, проходя мимо столовой. — Не стоит беспокоиться… я ненадолго. — сняв с плеч камзол, Виктор повесил его на стойку, пространство вокруг которой освещалось лишь теплым огоньком дежурного фонаря. Под черным шерстяным камзолом без какой-либо выдающейся отделки, он носил такой же плотно скроенный облегающий черный костюм с закрывающим шею воротником, но, несмотря на отсутствие каких-либо знаков отличия, статус своего владельца он выделял безошибочно. Поместье находилось в уединенном пригороде, но снега на голове мужчины почти не было, и тот уже растаял, впитавшись в густые волосы, спускающиеся до плеч хвостом, перетянутым плотным кожаным шнуром. При нем совсем не было оружия, однако менее опасным это его не делало. Айзек, наблюдая за ним, осознавал, что противником он был бы смертоносным, даже с пустыми руками. Ну еще бы… он видел в действии его дочь, наследницу его крови и сил. И бывали в их жизни моменты, когда он был искренне рад, что она на его стороне. — Полагаю, провожать не обязательно?.. — поджал он губы, скашивая глаза в сторону, где находилась сторожка солдат, что должны были охранять поместье. Кого-то утром казнят… — Бросьте этот топорный сарказм, Исаак… — устало вздохнул мужчина, покачав головой, палец за пальцем стягивая с рук перчатки и складывая их на столик рядом с вешалкой, — Он совершенно не к лицу тому воину, о котором я имел честь в свое время слышать. — улыбнулся он с тенью иронии во взгляде. Он излучал лишь тепло и приветливость, ни капли враждебности, но он не даст этому взгляду себя обмануть… — Она наконец заснула?.. Славно… — снова тяжело вздохнул он, не опуская головы проследовав на второй этаж. — Впервые за несколько дней… — ответил Айзек, снова переплетая руки на груди. Встав в дверях, он наблюдал, как Виктор вошел в их спальню, бесшумно встав у постели, где, завернутая в одеяла, едва заметно дыша, тревожным сном спала Беатрис. Коснувшись кончиками когтей густых прядей ее спавшей на лицо челки, прежде чем опуститься в плетеное кресло, стоявшее рядом. — Это длится уже почти месяц, и за все это время она спала всего три раза… это четвертый. — тем временем пожал он плечами, — Уже не говоря о том, что она почти не может есть. Я, конечно, был готов к тому, что у беременных свои причуды, но… не слишком ли рано? Плюс ко всему прочему… — он замолк на мгновение, — У нее была и раньше манера временами будто… выпадать из реальности, смотреть в одну точку по нескольку минут. — нехотя продолжил Айзек, выдержав на себе пытливый взгляд бордовых глаз. Они были терпеливы, но будто выдавливали из него внутренности, подобно смертоносным кольцам огромной змеи, — Теперь стало еще хуже. Я вызывал лекарей, лучших, каких смог найти, ее жизненные показатели порой падают до критических, сердце почти не бьется, температура опускается слишком низко. Я сперва думал, что таким поведением она пытается заменить сон или вообще спит с открытыми глазами, но нет… заснула она только сейчас. — Я постарался сделать для нее хотя бы это. — отведя взгляд, Виктор положил локти на подлокотники, переплетя пальцы на уровне груди ладонями вовнутрь, — Благодаря нашей связи некоторые особенности внушения работают даже на, пусть и небольшом, но расстоянии. — он замолк на некоторое время, задумчиво разглядывая в полутьме плавные черты лица своей дочери. Его глаза чуть светились в сумраке, напоминая тлеющие угли, высокие четкие скулы подчеркивали стройность линий лица, фигура его была подобна изготовившейся к прыжку пантере, но при этом… на самом деле он был просто старым воином, впервые за много лет оказавшийся у постели своего ребенка, но оказавшийся бессильным чем-либо помочь в минуту отчаяния. Трудно было сказать, о чем он в тот момент думал, но… — Она счастлива?.. — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от ее подрагивающих во сне ресниц. — По крайней мере, так она говорит мне каждый день… — пожал плечами Айзек, также не отводя взгляда от своей жены. — А я делаю для этого все, что в моих силах. — Ей что-нибудь нужно?.. — снова спросил Виктор, склонив голову набок. — Ей нужна жизнь… — с болью в голосе выдавив из себя эти слова ответил Айзек, запрокинув голову назад разминая шею, — Я сделал для этого все, что мог, но сейчас… — Да… вы славно потрудились. — иронично улыбнулся мужчина, опустив взгляд себе под ноги, — Я всегда знал, что моя дочь упряма и непреклонна, и разрушительна, как девятый вал, заставить ее изменить однажды принятое решение не удалось даже мне, но вы… Как и ожидалось, совершили невозможное. Примите же мою благодарность за заботу и восхищение вашей силой, сеньор де ла Ронда. — не вставая с кресла поклонился он, закрыв глаза. — Этого оказалось недостаточно… — Боюсь… сейчас я ей уже не помощник. — ухмыльнулся он, пожимая плечами, вернув на нее едва тревожный взгляд. Он передавал все эмоции одним лишь изгибом губ, каждый раз таким выразительным, при этом оставляя глаза холодными и будто бы безучастными. И глядя в них, отпадало даже малейшее желание сопротивляться и плодить сомнения, — Даже если я и применю свои силы, чтобы спасти ей жизнь, не уверен, что вы примете своего будущего ребенка тем, кем он станет, при всем моем уважении. — холодно прокомментировал Виктор. — Вынашивание потомства всегда давалось ей тяжело несмотря на то, что обращение ее сердце все же выдержало. После всего, через что она прошла, чтобы вам удалось вымолить обратно ее душу, я меньше всего хочу вновь убивать свою дочь. — Но, насколько мне известно, первенца она родила без каких-либо проблем. — хмыкнул себе под нос Айзек, при этом заметно помрачнев. — Так уж вышло, что незадолго до этого мне пришлось давать ей свою кровь. Как раз во время ее приступов перед свадьбой. Ее организм смог выдержать подобную нагрузку, учитывая ее телосложение. С дочерью же ей так не повезло и спасать ее мне пришлось уже… post factum, чтобы остановить открывшееся во время родов кровотечение. Возможно… замысел высших сил состоял в том, чтобы она родила этого ребенка, дабы уже ее внук привел вас к ней спустя век. Еще и поэтому мне было так это важно, оттянуть исполнение ее просьбы как можно дальше. Пусть это и повлекло не совсем желательные последствия в дальнейшем. А сейчас… — Что?.. — Очевидно в планы вашего Бога этот ребенок не входит. Это противоречит законам вселенского равновесия… как бы громко это не прозвучало, учитывая все, что произошло здесь. — и снова улыбка, от которой начинали зудеть кулаки, — И на этот раз вам придется постараться, чтобы переубедить его. Она добилась многого за это время, никому из нашего племени еще подобное не удавалось. Однако у всего есть своя цена и предел. Ей едва хватает сил на себя саму… но она опять решила за всех. — Будто могло быть как-то по-другому… — пробурчал себе под нос Айзек, глядя куда-то в пол. Не увидев, как Виктор обнажил в улыбке клыки. — Боюсь, здесь понадобится нечто большее, чем попытка изменить ее взгляд на мир… Как я уже сказал, сил ей не хватает, а растущий организм внутри нее вряд ли будет утруждать себя подобными размышлениями, потому ей понадобится помощь. Примерно, как при метаморфозах во время обращения… — задумчиво проговорил мужчина, обводя взглядом ее черты. — Я не понимаю ваших метафор, господин Сперанский… — Кровь при попадании в чужой организм должна прижиться в нем, стать родной, а для этого нужна хотя бы минимальная связь. Возможно, родство наших душ тогда помогло ей, может быть что-то еще, но энергетически это работает так же. Я не говорю, что вам нужно переливать ей свою кровь, Исаак, не смотрите на меня так… — бесшумно ухмыльнулся он, — Но, возможно… вам удастся придумать что-нибудь. В конце концов… — вздохнул он, окинув печальным взглядом ее бледное лицо, — она сказала вам «да», когда вы стояли у алтаря, пусть вести ее к нему мне и не довелось. А потому… забота о ней теперь полностью лежит на вас. — загадочно улыбнулся он. — Я не заметил, чтобы вы как-то принимали участие в ее жизни до этого. — вздернул Айзек бровь. — Поймите меня правильно, я уже сделал достаточно. — покачал он головой, чуть сощурив взгляд, — Я предпочел самоустраниться с ее дороги в новую жизнь, чтобы не завести ее в еще большие заблуждения, чем уже завел. Это не ее вина, что из двух дорог, будь одна из них хоть выстлана золотом, она выберет ту, где буду я. За те пятнадцать лет, что я прожил в ее доме, я научил ее всему, что она должна была знать, чтобы выжить без моей помощи, а потом… Был у меня один знакомый господин в Милане, который хорошо мне задолжал в свое время… И за прощение своих долгов он милостиво согласился взять под крыло Беатрис на первых порах ее смерти. — Это вы о сеньоре Мондосе, я полагаю?.. — в голосе Айзека явно послышался скрежет, — А вам известно, что он сто лет держал ее в рабстве на пару со своим «князьком», заставляя ее выполнять всю черную работу по убиранию мусора за собой и за местной «богемой»? — к концу его голос уже сходил на рык, бурлящий в груди, сдерживаемый лишь нечеловеческим усилием воли. На что Виктор лишь дрогнул грудью в бесшумном смехе, даже не посмотрев в его сторону. — Да… к его прискорбию, мне это известно. Жаль, он был ниже меня поколением, в противном случае от крови его сердца был бы хоть какой-то прок… — покачал он головой, задумчиво скосив в сторону взгляд, — Однако свою задачу он выполнил достойно, потому смерть его была не такой мучительной, какой могла быть. А Беатрис хороша, ничего не скажешь… Я говорил ей не лезть в демонологию, а она все равно пошла искать ту образину, роняющую за собой пепел. Пусть ей и удалось тем самым сорвать с себя метку этого ублюдка Мондоса… Тут я признаю за собой вину, я должен был самостоятельно решить этот вопрос еще полторы тысячи лет назад. Впрочем… это уже не имеет значения. Он тяжело вздохнул, поднимаясь с кресла. Опустил глаза, намереваясь одернуть полы одежды, когда рядом с ним раздалась беспокойная возня. Беатрис тихо застонала, мотнув головой, волосы упали ей на лицо сплошным чернильным потоком, затрудняя дыхание. Айзек дернулся в дверях, испугавшись, что она вот-вот проснется и их совместные усилия пойдут прахом, но… — Stille… (Тише) — прошептал Виктор, совершенно незаметным для человеческих глаз движением опустившись рядом с ней на колени. Невесомым мановением бледных пальцев смахнув волосы с ее лица, он, совершенно не боясь коснулся ладонью ее затылка, склонившись губами ко лбу. — — Stille niedlich… (Тише, милая) Какое-то время, секунды, растянувшиеся в вечность, не шевелясь, будто две статуи, выточенные из единого куска мрамора и соединяющиеся лишь в одной точке соприкосновения их лиц. Ее дыхание постепенно выровнялось, вновь став невесомым, пальцы перестали дрожать, а глаза так и не раскрылись. Странно было это видеть, но… она будто снова улыбалась чему-то сквозь грезу. Айзек как зачарованный, не двигаясь с места, наблюдал, как кому-то за доли секунды удалось сделать то, что порой ему не удавалось часами. Просто взял и… успокоил бурю в этом стакане из богемского стекла одним невесомым в своей нежности движением холодной руки. — Пожалуй… мне пора… — Виктор поднялся на ноги, наконец, одернув одежду, чтобы та села ровно по фигуре, чуть выворачивая шею, хрустнув позвонками, — Пока что она смутно подозревает, но скоро может почувствовать меня и тогда точно проснется… Выйдем, Исаак. Время растянулось в сплошное чернильное месиво. Его уставший от безумия последних дней разум с трудом воспринимал информацию, но пока они стояли, беседуя у того же самого окна, где он находился, когда услышал стук, Айзек старался из последних сил, чтобы не упустить ни слова. Это было странное чувство, либо ночь и недосып так влияли на него, что либо он волей-неволей, но поддался чарам этого древнего существа, либо действительно… не справлялся со своей задачей, находясь на грани отчаяния. И был готов принять любую помощь. Однако, несмотря на свою природу, опровергая досужие домыслы, вещи он говорил разумные и логичные. Мудрость прожитых лет накладывает свой неизгладимый отпечаток, и порой Айзек задумывался, а подействует ли на него вообще распятие? Должно быть да, хотя в этом мужчине чувствовалась настолько чуждая земной сила, сила миров, где концепция Бога была синкретичной и не терпела перехода на личности в принципе, что легко было засомневаться, что такой символ вообще найдет в нем отклик. Однако сила его заключалась еще и в том, что он умел понимать чужие слабости. И в этот раз Айзеку требовалось в последний раз обратить слабости человеческого духа в могущество. Собрать все, что у него осталось, чтобы отдать это тем, ради кого он на самом деле жил. Своей долгожданной жене и не менее долгожданному ребенку, пусть он рисковал и не увидеть его рождения на этой земле. В спальню он возвращался погруженный в тяжелые мысли. Внезапно уют этой пропитанной любовью комнаты начал действовать на него раздражающе, ему хотелось рвать на себе волосы и бежать в снежную тьму, пока ноги, превратившись в лед, не отпадут, расколовшись на куски. Одно лишь было незыблемо в этой пошедшей мутью из слезящихся глаз картине, возвращая его в реальность, заставляя себя проклинать за секунды малодушия — безмятежно спящая фигура его любимой женщины, ради которой, видит Бог, он сложит кости. Еще несколько часов он просидел в кресле, где до этого сидел Виктор, наблюдая за ее сном, время от времени закрывая глаза, сдерживая дрожь, облизывая пересохшие от неустанных молитв губы в надежде, чтобы это было не в последний раз. Чтобы он больше не терялся в судорожных догадках, кого ему звать во время ее следующего приступа — лекаря или священника. Чтобы ему больше не приходилось караулить ее под дверьми ее лаборатории в подвале, не веря ее словам про «любопытные эксперименты», зная, что она просто пытается синтезировать очередной вид снотворного, хотя она прекрасно знала, что ей нельзя принимать сильные травы… особенно теперь. Чтобы вместо одного живого трупа он по итогу не получил два окончательно мертвых… Он молился неистово, беззаветно… отвергая себя. И, встав с кресла, на подгибающихся от навалившей слабости ногах обойдя постель, прижавшись всем телом к ее все еще холодной спине, он положил ладонь ей на живот, в котором будто пульсировала неведомой пустотой воронка, ведущая в Бездну. Он вспомнил… слова, что были ему сказаны в одном из фантасмагорических видений еще во время их странствия десять лет назад… И мутная слеза с ароматом ладана утонула в смоляном потоке волос объятой им Беатрис, что десять лет назад по собственной воле сжала в руке документ на владение этой обителью первобытного Зла…

«Владелец Штайнхалля будет тем, кто покончит с тобой…»