Expeditio sacra

Франция. Париж. Луврский дворец. Рождество 1632г. Непогода длилась несколько дней, и поэтому ясное утро ощущалось по-особому остро. Солнечный диск ослепительным светом освещал окна дворцовых комнат и зал, пока еще не согревал, но уже подчиняясь своим космическим законам безжалостно выдавливал из внутреннего двора остатки теней. Буквально на глазах небольшая площадь оживала, сновали туда-сюда служанки, сверкая белыми передниками и чепчиками, ротный, размахивая руками, пытался организовать солдат гвардейского гарнизона, а те, наплевав на муштру, смеялись, комментируя погоню юного паренька за плешивым петухом в грязи, оставленной грозой. Наблюдая за медленно наступающей линией света, за шумной суетой людей, Айзек, на помятом лице которого бессонная ночь оставила раздраженный взгляд, а во рту резкий привкус крепкого алкоголя, безуспешно старался отрешиться от тяжелых мыслей. Открывшаяся перед ним картина более подходила для замка захудалого барона, но уж никак не для сердца столицы Франции. Приходилось в очередной раз признать, что плоды глубокой рецессии стали весьма обыденными в последние годы. И дело было отнюдь не в пресловутых врагах человечества. Чума, нашествия тварей и голод, конечно, сыграли свою роль, послужили в чем-то катализатором, но виновными являлись всегда сами люди и их безжалостность к себе подобным. Пока на просторах Вест-Индии испанский и английский флоты обогащались за счет каперства и колонизационной политики, Людовик увяз во внутренних распрях и, к его чести, сумел одолеть основную массу мятежников, правда, потеряв при этом Марсель и почти весь альпийский регион с его рудниками и ресурсами. Игра в «солдатики» в итоге закончилась для него плачевно. Официальные данные были достаточно скромными — боевые ранения, скоропостижная смерть, впрочем, Луиза, будь она жива, могла бы больше об этом рассказать и даже показать, сколь гостеприимны застенки в Бастилии. Мужчина вздохнул. Можно сколько угодно перебирать эти факты, делать акценты и искать причины, но, очевидно, что очередная победа не принесла желанного облегчения, а только указала на ворох проблем, решение которых в ближайшем будущем будет невозможно без значительных людских ресурсов, и, главное — без огромных денег… Нет принципиальной разницы, что в твоей руке — бубновый король, червовая дама или пиковый валет, если козыри в этой партии совершенно другой масти. Один из них сберечь удалось, и пусть сейчас крест не возвышается над шпилем пострадавшего в пожаре Нотр-Дама, мануфактуры со вчерашнего дня дымят трубами, отливая новый. — Сколько я проспала?.. — тихий голос отчетливо прозвучал в небольшой спальне, заставляя Айзека обернуться. Беатрис, опершись локтем о подушку, щурила глаза от яркого солнечного света, в смятении, все еще с трудом пытаясь осознать его не как смертельную опасность, а как теплое, почти материнское касание, давно позабытое ею. — Около суток. Рыцарь не сводил взгляда с девушки, хотя, вернее будет сказать, с женщины, обязательно добавляя — любимой. Одно бесспорно, как не назови это стихийное бедствие, непринужденно потягивающееся в его кровати, всегда будет казаться недостаточно емко. — Плохо помню. — она откинула теплое одеяло, с удивлением изучая гладкий шелк ночной рубашки, такой непрактичный в холодном замке, но в жарко натопленной комнате нежно холодящий кожу. — Так приятно, что ты позаботился обо мне… — она тепло улыбнулась, проведя рукой по бедру, разглаживая ткань, но вдруг подняла на мужчину настороженный взгляд, — Что с остальными? — «Остальные» в порядке, уже очнулись и спрашивали о тебе. Ты уснула почти у самых дворцовых врат, поэтому, увы, пропустила белое как мел лицо Филиппа, когда я выгружал из телеги тела. И я не уверен, чего на нем было больше, ужаса или облегчения. — Похоже, я была слишком добра к этому мерзавцу. Ступив согретыми носочками на яркую плитку пола, Беатрис сделала несколько аккуратных шагов, а обнаружив, что раны затянулись, еще и пару невесомых па. Напоминая мотылька, рывком освободила локоны от серебристой нити, связывающей их, хотела броситься вперед, но замерла увидев ряд опрокинутых бутылок на столе, беспорядочно исписанные листы, прижатые от поползновений игривого сквозняка с одной стороны тяжелым пистолетом, а с другой бронзовым гребнем. Замерев на секунду и проведя пальчиками по столешнице, затем огибая ее, Беатрис опустилась на скамью. Словно ежась, повела плечом, давая полюбоваться профилем своего лица, тяжелыми, спутанными прядями. Зажмурилась от удовольствия, спиной ощущая пристальный взгляд, а затем и неспешные шаги… В шаге от очередного безумства, от желания наконец почувствовать себя в объятиях любимого мужчины, мадемуазель Бойе демонстрировала лишь чудеса сдержанности и неторопливого интереса. В этом не было и толики нарочитости, не было умысла, как подумал бы любой, наблюдающий такую ситуацию. Каждая их встреча, каждый новый день, проведенный вместе, были трепетно-хрупкими, и с каждым новым днем и ему, и ей, начинало казаться, что один лишь взгляд, до помутнения наполненный чувствами, способен переломить хребет, обрушить в пропасть их островок тишины и спокойствия. Без слов расправляя тяжелые пряди, поворачиваясь спиной к солнечному свету, Беатрис ждала, когда подпирающий стену, раздраженный ночным бдением хищник заботливо прикоснется к ней, вспомнит, каким нежным может быть, и как сильно ей это нравится. И поэтому, кто осудит, что ее короткая борьба с собой завершилась скоропостижно, как это говорится «paralysis cordis». Беатрис замерла, точно испуганная лань, стоило сильным рукам играючи спутать локоны в волнистую плеть, зажмурилась, ощущая сжавшиеся на затылке пальцы, наслаждаясь нежным касанием к шее… И будто подливая масла в огонь, проговорила… — Дорогой, твое желание сделать из нашей спальни ставку главнокомандующего я еще могу понять. С некоторыми нюансами… — неопределенным жестом она указала на бутылки и заряженный пистолет. — Но женщин, которые оставляют здесь предметы своего туалета, пока я сплю, думаю, стоит обсудить подробнее… — Это Лувр, дорогая… чего здесь только не валяется. Как-нибудь я даже расскажу тебе пару презабавнейших историй на этот счет… — Я в этом не сомневаюсь… — промурлыкала в ответ на этот пассаж девушка, но победой насладиться не успела, осознав, что, пока одна рука в контролирующем жесте удерживает ее за волосы, вторая, приятно перебирая пальцами по прохладной коже, подло подбирается к шнуровкам на спине ее одеяния. — И ты знаешь… твои истории всегда приятно поражали меня своей красочностью и… авантюрностью. — улыбнулась она, позволив себе в конце нотку иронии в голосе. — Я могу рассказать что угодно, но ведь это мало что будет значить на самом деле, не так ли… Распутав некогда собственноручно завязанный бант, мужчина ослабил шнуровки, обнажив участок кожи между лопаток. — Зависит от того, что ты скажешь… — томно выдохнула в ответ Беатрис, жмурясь от прикосновений и расслабив шею, позволяя ей находиться в вертикальном положении лишь усилием его пальцев, — И… как. — Тогда… коли выбор встает между злом большим или меньшим… я предпочту не выбирать вовсе. Он тогда лишь склонился к ней, нежно поцеловав за ухом в освобожденное от волос место. Все еще немного пахнущая гарью и землей, но при этом такая уютная и трепетная в складках нежно-персикового шелка. Который в это же мгновение соскользнул с ее плеч, отдав их во власть его рук, сильными, но проникновенными движениями расслабляя каждую жилку в ее теле. — Тебя не посещала мысль, что способность некой сеньоры ввязываться в авантюры не знает границ?.. Летто, к слову, мне все о вас подробно рассказал, и про засаду в нашей спальне, и про твой впечатляющий, но сомнительный героизм на Монфоконе. Под сильными руками один из плечевых суставов с хрустом дернулся, на секунду выскакивая со своего ложа, и тут же был вправлен на место, более для него подходящее. Скручивающая мышцы сила буквально выдавливала поселившийся в них холод и шероховатости нескончаемых невзгод. Непроизвольно Беатрис подалась вперед, касаясь обнаженной грудью столешницы, расслабилась, отдавая себя во власть приятных ощущений. — И уж точно тебя не посещала мысль, что, оставшись в этом гадюшнике в одиночестве, твой рыцарь и сам непременно станет гадом, начнет пьянствовать, сквернословить и рукоблудить. Что закономерно, в конце концов, плохо кончит… — Плохо кончит?.. Это ужасно. — тяжело дыша, Беатрис уже чуть ли не кусала губы от неожиданного натиска, — Что же… что же я могу сделать? Вновь завладев густой гривой, Айзек прильнул к ее шее, перебирая пряди, заправил одну из них за ушко, мягко потянул податливое тело на себя. Обнаженная грудь волнующе качнулась, небрежно заключенная в тяжелые ладони, а воздух будто обрел плотность, погружая комнату в тишину. В следующее мгновение это занятие грозило перерасти во что-то совсем интимное, вот только вместо тягучей ласки вульгарно торчащие вперед коралловые бусины вновь накрыл прохладный шелк одеяния… Атмосфера поменялась в одно мгновение, впрочем, как весьма чутко определили Айзек и Беатрис, обладателя пружинистой походки это похоже не слишком беспокоило. — Айзек, ты здесь?! Кажется, я нашел решение наших проблем! — создалось впечатление, что он постучал не кулаком, а каблуком туфли. Голос Филиппа был настолько жизнерадостным, что даже у достаточно толстокожего рыцаря заломило и склеило зубы, как после приторно сладкого рахат-лукума. Белокожий, светловолосый, словно снежный принц, почти что альбинос с глазами цвета байкальского льда, он сверкающим в лучах солнца бриллиантом ворвался в согретую Гелиосом и Эросом спальню, шурша пурпурным одеянием с вкраплением серебряных нитей. Заставив ее обитателей прищуриться отнюдь не от восторга, скорее от раздражения. — Дорогая, только не убивай его сразу, вдруг он и правда скажет что-нибудь стоящее… Поморщившись от звуков царапающего скрипа когтей о дерево, мужчина с грустью подумал, что стол был весьма неплох, а на волне тяжелых мыслей и бессонной ночи, по всем прикидкам, стоил не менее, чем средне-экипированный рыцарь с очень большим и острым мечом… — Его жалкая жизнь принадлежит не мне… — в одно мгновение потускневшим голосом отозвалась девушка, с плохо скрываемым раздражением запрокинув руки, чтобы хотя бы наспех перевязать шнурки. Однако на полпути ее опередил Айзек, нарочито наклонивший ее голову вперед, дабы перевязать шнуровку самостоятельно, но уже гораздо аккуратней. — Пока ты считаешь, что он приносит пользу… претензий на него у меня нет. Мало того, что ее подорвало с самого утра, что в принципе не могло кончиться хорошо, так и начиналось оно весьма скандально. В ее ватной голове, в которой только недавно перестало звучать эхо взрывов и проклятий, начинали просыпаться вопросы… ответы на которые она жаждала, но не была готова слышать. А потому предпочитала, как и всегда… просто проплыть по течению. Кроме того, вокруг нее было достаточно мужчин, способных разобраться с любым житейским дерьмом и без нее. Пока что ее больше беспокоили скрежещущие после недавней схватки суставы и запястье, которое после суток сна более-менее заросло. Увидеть себя в зеркале она не могла, потому состояние своего лица оценить также не представлялось возможным, а ждать в этом честности от мужчин… неблагодарное занятие. Одно грело ее многострадальное сердце… тот, кому она хотела отдать его в ладони, все еще был жив… Когда со шнуровкой было покончено, девушка бросила ленивый взгляд на бумаги, в хаотичном порядке разложенные на столе… Сейчас ее сил хватит только на то, чтобы поздороваться и повидаться с их соратниками и убедившись, что все живы, забиться в темный угол до заката. То, что солнце по какой-то, одному Господу ведомой причине, теперь мгновенно не сжигает ее в пыль, еще не значило, что у этого не будет последствий… — Bonjour… Votre Majesté… — с нескрываемым сарказмом поздоровалась Беатрис, подперев голову рукой, второй от нечего делать взяв со стопки исписанных листов гребень, инкрустированный самоцветами. На вид дешевый… а потому совершенно неясно как «затерявшийся» в стенах бывшей резиденции королей. — Ах, госпожа Бойе уже очнулась, надеюсь, я не помешал. Это было сказано до ужаса формальным тоном, поэтому последние сомнения в том, что этот нежданный гость хоть немного раскаивается, улетучились окончательно. — Ну что вы, Ваше Величество, как можно. Прислуга еще не отрезала петушиные головы к завтраку, а мы с Госпожой Бойе уже вовсю трудимся, обмениваемся, так сказать, идеями, на которой из них будет лучше всего смотреться французская корона. — Корона?.. Филипп был неглупым человеком и намеки обычно понимал хорошо, вот только это утро для него началось не менее сумбурно и ветрено. Получив донесения, он тотчас, поглощенный расчетами и цифрами, помчался обсудить это с Айзеком. Он уже хотел продолжить, но тут его слегка растерянный взгляд уткнулся в бронзовый гребень, который Беатрис бездумно крутила в ладони. — Какая знакомая вещь, кажется, я видел ее в волосах у… — Филипп. — Айзек перебил его, прикрывая лицо рукой. Сложно было сказать, что рыцарь более пытается скрыть, раздражение или улыбку. — Меня иногда мучает вопрос, что двигает твоим языком в большей степени, глупость или хитрый расчет, если последнее, то, поверь, я-то смогу оправдаться, а тебя сожрут в любом случае. В качестве компенсации. — Э-э-э… да. Скорее всего они просто похожи… Филипп вздрогнул, видимо представляя процесс, и словно бы закрывая тему, сделал пару шагов в сторону, обходя стол так, чтобы оказаться лицом к собеседникам. — Но что же, ты ведь помнишь наш последний разговор? Я собрал кое-какую информацию, думаю, результаты должны тебя порадовать. Несмотря на то, что почти все армейские части сейчас на границе Лотарингии, из резервистов, в общей сложности, я могу сформировать двадцать рот гвардейского ополчения, два эскадрона всадников и роту королевских мушкетеров. Главная проблема в том, что на данный момент твоих тридцати тысяч экю хватит, чтобы снарядить лишь половину этих сил, более того, им же нужно платить еще и жалованье, лошадям нужен фураж, оружию боеприпасы… — Резервисты гвардейского ополчения?.. Только половину?.. Айзек изо всех сил постарался сохранить невозмутимость. — А что с этим не так? Несмотря на твой скепсис, они ничем не уступают профессионалам. Пять шеренг в терции, отряд пикинеров и стрелков, вооруженных легкими аркебузами, сметут практически любую силу. Айзек, это все, что я могу тебе предложить, ты должен понять, что казна пуста, страна лежит в руинах, и люди устали от войны… — Филипп. Ты… присядь-присядь. — слегка потянув за манжету, рыцарь потянул собеседника к скамье, заставляя опуститься рядом. — Мне помнится, наш последний разговор проходил несколько в ином ключе. — Айзек, опершись локтями в стол, чуть наклонился, пристально заглянул новоиспеченному королю в глаза, рукой по-прежнему не давая возможности отпрянуть. — Но раз уж ты продолжаешь упорствовать, то давай представим ситуацию — роту твоих гвардейцев в чистом поле против самой обычной химеры, а несравненную госпожу Бойе попросим в подробностях рассказать, чем закончится эта стычка, а также поделиться своими соображениями о том, кто должен быть на их месте… — А зачем я буду объяснять ему то, что он и так прекрасно знает?.. — продолжая вертеть в руках гребень, лениво проговорила Беатрис, не сводя стеклянного взгляда с исписанных рваным почерком бумаг. Она старалась экономить силы, хотя, здраво оценивая ситуацию, у нее на это было мало шансов, — Ведь если посмотреть в корень, он основательно приложил руку к приготовлению этой столь наваристой «каши». И прекрасно знает… какой в ней водится «изюм». Не так ли?.. Она даже не подняла глаз, но и так чувствовала, как между ними ощутимо начал холодеть воздух. — Как тебя изящно назвал мой не столь давно ставший бывшим палач… Король Полумесяц… — рассеянно покачала головой девушка, переведя взгляд на гребень, ласкаемый бледными пальцами, — Ты красив… умен… красноречив. Но, вот беда, не все то золото, что блестит… тебя жизнь ничему не учит и годишься ты только в марионетки. Вам с Айзеком уже давно не по шестнадцать лет и, пусть ты все еще именно на столько и выглядишь, на твои красивые глазки никто больше не ведется. Помнишь ли ты наш недавний разговор? Помнишь ли, что я тебе сказала? «Я за тобой слежу»… — тихо проговорила она, но от этого тона мурашки побежали по спине, — И прямо сейчас я вижу, что ты вешаешь нам лапшу на уши. Двадцать рот гвардейского ополчения, два эскадрона всадников и рота королевских мушкетеров, говоришь ты? Может быть, ты хотел сказать — пушечное мясо без лиц и званий?.. На их жалованье не уйдет ни монеты, поскольку умрут они раньше, чем успеют их заработать. А потому… прекрати имитировать бурную деятельность и займись делом. Или твоя Хозяйка не успела тебя научить, как это делается?.. Она подняла взгляд ему в лицо, при этом легким движением сжав пальцы, превращая бронзовый гребень в бесформенную кашу, пестрящую зубьями. — Вы с Летто оба лишь Слуги, но, как бы это не было тяжело, я должна признать, что даже от него больше толку, чем от тебя… Айзек с грустью смотрел на бесформенный комок бронзы и самоцветов, искореженный хрупкими руками. Затем кое-как оторвал от него глаза. Простер их к потолку. — Матушка меня убьет… Проникновенный разговор, к облегчению Филиппа разбавился секундной заминкой, а каждый из присутствующих прокручивал в своей голове некстати появившиеся мысли. — Матушка? — Беатрис, придя к какому-то выводу, недоуменно подняла бровь. Вопросы повисли в воздухе, но неудобства и неловкости отнюдь не вызвали, скорее уступили внимание громким шагам и шуршанию платья за дверью. Все синхронно повернули головы в сторону входа. Новая участница этого утреннего собрания совершенно не беспокоилась о приличиях или же просто считала, что имеет право входить сюда без стука и предупреждения. — Айзек! Можешь ли ты представить такое хамство, даже в собственной комнате я не могу согреть свои старые кости. Твой вялый дружок, став хозяином Лувра, совершенно распустил прислугу! Оседлав, точно скакуна, зимний сквозняк, в комнату ворвалась женщина, горящим взглядом отмечая присутствующих, а задержавшись им на Филиппе, только лишь хмыкнула, ничуть не смущенная своими словами, резко, но в то же время достаточно женственно. Впрочем, тот особо не протестовал и втянув голову в плечи изображал искренний интерес к бумагам на столе. — Так значит твоя спящая красавица, наконец, проснулась… — женщина внимательным, но в чем-то даже мягким взглядом окинула Беатрис, но когда он остановился на смятом гребне, замерла, тут же скучнея лицом. Вновь поглядела на Айзека. — Надеюсь, гроб не слишком далеко утащили, есть вероятность, что он не будет пустовать. Теперь уже была его очередь скучнеть лицом. — Мама, какая жалость, я целовал эту красавицу так жарко, что он растаял и испарился к черту… Представляешь? В комнате повисла гнетущая тишина. Искрящая зарождающимися молниями и сковывающая нутро холодным ветром в натопленную комнату. Беатрис немногое слышала о матери Айзека, но из услышанного ей хватало ума понять, что женщина это была во всех смыслах благородная. Как по отношению к себе, так и к своему сыну. Более того… носящая титул и звание магистра в ордене, к которому он принадлежал. А потому, даже несмотря на то, что в возрасте явно уступала, уважения требовала к себе не меньшего… И посему, услышав в свой адрес пассаж, неясно к чему относящийся более, к отсылке на сказку или же к стереотипам о ее «сородичах», губы у Беатрис подернулись в нервном оскале. Даже после шпильки Айзека на этот счет. Опустив пустой взгляд на гребень в своих руках, вернее на то, что от него осталось, понимая, что с самого первого же шага вновь вступила не туда, девушка медленно положила его на стол и поднявшись, склонила голову в поклоне. Все это было очень не вовремя… если не сказать больше. Первая же мысль была о том, где эта женщина пряталась все это время, а если она приехала сегодня, то как ей удалось пробраться в город, не переломав себе костей… Впрочем, какая уже была разница?.. — Рада, наконец, увидеться с вами… госпожа де ла Ронда, — тихо произнесла Беатрис, зажмурившись на миг, — К сожалению, мне неизвестно, представляли ли меня заочно… — она замолкла, немым жестом намекая Айзеку на заполнение возможных белых пятен в этом вопросе, — но искренне надеюсь, что нам удастся это исправить. Ей было тяжело держать себя в руках. Сейчас все ее внимание было сконцентрировано на Филиппе и попытках не отгрызть ему голову в ответ на его неприкрытое хамство и пренебрежение по отношению к складывающейся ситуации. А тут, как всегда, подобно вихрю, в их нестройные ряды ворвался человек, перед которым вообще не стоило бы падать в грязь лицом… Ей было тяжело впихнуть свое сознание обратно в тело, словно маленькая девочка замерев на месте, съедаемая совершенно необоснованным чувством вины. Впрочем… а какая уже была разница? И тут еще, совершенно не к месту, у нее закружилась голова. — Черт… — чуть пошатнувшись, девушка сжала пальцами край столешницы, опускаясь обратно на лавку. — Почему это вечно так происходит… Непричесанная, неодетая… с переломом на переломе, которые никак не хотели затягиваться до конца из-за нехватки сил, потраченных накануне… Все это напоминало ей недавнюю ночь в сторожевой башне, мешок с ладаном на своей голове и распятие, сверкающее цитринами, раскачивающееся у нее под носом. Хотя… в этот момент ей казалось, что Генри ни в какое сравнение не шел с тем, с чем ей пришлось столкнуться теперь… Впрочем, разницы опять же… не было никакой. Чудом выжив в схватке двадцать на одного, подняв с добрую половину сотни мертвецов и чуть не сгорев в пожаре… ей предстояло лицом к лицу выстоять беседу с матерью того, кто намеревался назвать ее своей женой. В тот момент ей показалось, что это непосильная ноша по сравнению со всем тем, что ей пришлось пережить позавчера. — Филипп… — лишь смогла из себя выдавить Беатрис после довольно продолжительной паузы. — Будь хорошей девочкой, исчезни с глаз моих и окажи нам честь натопить, наконец, спальню для матери твоего друга… Боюсь, что тебе сейчас уже больше нечего нам сказать. Выбирая способ собственной расправы, тяжело быть объективным и с холодной головой подойти к решению этого вопроса. В такой ситуации как раз и оказался Филипп, скрипя зубами и затравлено вжимаясь в стул. Нет, он особо не питал иллюзий, но после слов Беатрис собираясь улизнуть из комнаты, благодаря всех святых за предоставленный шанс, мужчина неожиданно наткнулся на недоуменный взгляд госпожи де ла Ронда. Всем своим видом она ясно давала понять, что отнюдь не закончила разбор проступков одного никудышного короля, более того, поражена его наглым намерением покинуть комнату, не спросив на то ее разрешения. Пытаясь хоть как-то преодолеть эту атмосферу безмолвного противостояния, Филипп метался взглядом от одной женщины к другой, видимо, в уме уже прикидывая, с какой стороны ему отрежут уши, а с какой нечто более важное, и, наконец, правильно расставив приоритеты, через силу поднялся, поклонился всем присутствующим в комнате, и с достоинством проговорив: — Прошу меня простить! — едва не бегом вылетел прочь. — Что ж… даже того не желая, я бы не могла не узнать о Вас, госпожа Бойе. — де ла Ронда криво улыбнулась, но, что важно, не скрывала тени уважения и удивления во взгляде, признавая за избранницей сына некие способности после сцены с Филиппом. — Хотя, надо признать, никто и не подозревал, в том числе и я, что одержимые бредни Айзека имеют достаточно внушительное воплощение. Я солгу, если скажу, что мне неприятно это знакомство, но, как и любая мать, я беспокоюсь о судьбе сына, поэтому скажу, что нам несомненно нужно узнать друг друга получше, прежде чем переводить отношения в более доверительное русло. Хотя, обещать ничего не буду… — Матушка, этот гребень того не стоит, да что за мелочность, я подарю вам новый. — мужчина фыркнул на этот официоз, закатывая глаза и с трудом сохраняя дальнейшее хладнокровие. — Вообще, этот гребень был подарком твоего отца. — Так вы хотите сказать, что мои подарки менее желанны? — О нет, это совсем не так, но… — женщина не стала торопиться с ответом, впрочем, когда и кому удавалось получить ответы на такие вопросы. — Но?.. — Но, дорогой мой Исаак, я серьезно начинаю сомневаться в твоих умственных способностях, видя, как ты заставляешь заниматься делами свою раненую невесту. Или ты настолько поглупел от алкоголя, что не замечаешь, как она едва стоит на ногах? Ей нужен покой, а не это вот все многообразие способов сдохнуть на поле боя. — Умерев один раз, хочется надеяться, что второй будет не столь изощренным. — несмотря на легкомысленный тон, Айзек бросил на свою избранницу взволнованный взгляд. — Тц. — госпожа де ла Ронда недовольно дернула щекой. — Будь проклят тот, кто научил тебя искусству болтовни. Но теперь… оставь нас, сын, дай мне обо всем позаботиться. — Хорошо… Айзек обеспокоено подошел к бледной Беатрис, дождался ее ободрительного кивка, коснулся рукой щеки, пытаясь извиниться за свою невнимательность и вышел вслед за Филиппом. Оказываясь наедине с человеком, зачастую воспринимаешь его чуть иначе, чуть ближе, и, надо сказать, несмотря на напряжение, этим двоим было, если и не комфортно, то, как минимум, не неловко вдвоем. А, возможно, просто наложились друг на друга обаяние одной женщины и незыблемое доверие к любимому человеку другой. — Приляг, девочка. Сейчас нет никакого смысла себя истязать. В ближайшем будущем и тебе, и мне, этого хватит с лихвой… — де ла Ронда мягко обняла Беатрис, ловкими пальцами распутывая шнуровку ночной рубашки, а затем подтолкнула к мягкой белизне кровати… Не сказать, что избавившись от общества, мягко говоря, неприятного ей монарха, Беатрис стало хоть в какой-то мере легче. Ибо прекрасно понимала — как только Филиппа не станет в зоне прямой досягаемости, под раздачу пойдет сначала Айзек, а она сама останется на десерт. Так и получилось. При упоминании приснопамятного гребня девушка лишь пуще прежнего стиснула зубы, вновь взяв ком бронзы в руку, сдавленно усмехнувшись, когда госпожа Тереза изящно соскользнула с неудобной ей темы семейных ценностей на заботу о будущей невестке. Если быть совсем уж придирчивой к манерам, то могло показаться, что и в этом Генри копировал мать своего ученика, беспокойством маскируя скрытый среди пуговиц сутаны смертельный артефакт. Тем не менее, Айзек был вскоре умело устранен и две хищницы остались в порядком проветренной спальне наедине. Одно успокаивало… теперь он хотя бы временно избежал угрозы. Беатрис тяжело вздохнула, отогнув один из зубьев от общего «гнезда» перед тем, как дверь за ее верным защитником окончательно закрылась, а холодные пальцы госпожи де ла Ронда коснулись ее не менее холодных плеч, уже порядком остывших с тех пор, как к ним прикасался Айзек. — Одержимые бредни… — подернула губами девушка, отогнув следующий зубец, — Не за глаза будет сказано, и не смотря на то, что я всем сердцем присоединюсь к вам в проклятиях, но похожую формулировку я уже слышала не столь давно из уст отца Генри… Айзек серьезно болен, госпожа де ла Ронда. По моей вине… — поднявшись, повинуясь ее жесту, стопятидесятилетняя «девочка» подошла к кровати, с помощью женщины вновь оказавшись под одеялом, — И вы не хуже меня знаете, что из этих слов корректно здесь только понятие одержимости… Заняв удобное положение на ворохе пуховых подушек, она вновь опустила глаза на гребень в своих руках, все еще терзаясь сомнениями, станет ли она к концу этого дня еще мертвее, чем была до этого. Хотя… не сказать, что общество госпожи де ла Ронда было хоть в какой-то мере таким же дискомфортным, как общество святого отца. Даже наоборот. По крайней мере… пока. Сказывалось переутомление и дезориентация на солнце, сводя желание сопротивляться на нет. — Полагаю, в моем положении будет разумным предложить сперва вам задать все интересующие вас вопросы и разрешить возможные недопонимания, прежде чем я рискну о чем-то спрашивать вас сама… — облизнув пересохшие губы, Беатрис продолжила отгибать скомканные зубцы гребня, — К сожалению, так вышло, что со своей стороны мне некого предложить вам для семейного знакомства. Мои родители мертвы уже около семидесяти лет, как, вероятно, и мой служивший в армии брат, мои дети меня почти не помнят, а мой Создатель, единственный знающий меня оставшийся в «живых» родственник, не появлялся с того момента, как я умерла. — кисло улыбнулась Беатрис, скрывая за этим то ли печаль, то ли гнев, — Кроме Айзека у меня больше никого не осталось… Де ла Ронда ненадолго замолчала. Не то, чтобы ей нечего было сказать, или она подбирала слова, просто прошедшие годы приучили ее не спешить, смешали с кровью осторожность и подозрительность в отношении каждого, кроме ее семьи. В каком качестве окажется в итоге Беатрис, ей еще предстояло выяснить. — Что ж, не стоит быть такой зажатой, девочка, твое положение, и, как ты сейчас думаешь, здоровье, нисколько не пострадают от моего присутствия. Оставь в покое этот гребень, это та память, которой я могу пожертвовать. Несмотря на искреннее желание, я не буду играть словами, поэтому уясни — единственный человек, которому я доверяю — это Айзек, и он мне ясно дал понять, кем ты для него являешься. Да, возможно, он заблуждается. Возможно… И раз ты уже упомянула Генри, уверена, святой отец придерживается именно этой точки зрения. Но не стоит сравнивать его и меня. Он — законченный идеалист, а потому — глупец, борец за светлое будущее, бросающий в горнило «щепки», дабы получить тигель, наполненный раскаленным металлом. В чем-то я разделяю твою неприязнь, но… Все это она произнесла спокойно, но в конце все равно поморщилась, как от зубной боли, повернула голову, вглядываясь в лицо Беатрис, немного склонилась над ней, завладев вниманием. — Не заставляй меня испытывать это чувство к тебе. Она мягко погладила девушку по щеке, достигла ладонью шеи, нащупывая, пусть и редкий, но отчетливый пульс и, наконец, по-доброму улыбнулась. Или, вернее будет сказать, «одобрительно». — Дитя мое, ты так уверена, что дарующий вечную земную жизнь вампир на самом деле может претендовать на звание Создателя? Я надеюсь, что твои мозги еще не совсем размягчились от поцелуев и постельных утех с моим сыном. Стоит задуматься об этом, не так ли? Она неожиданно мило улыбнулась, будто бы и не прожигала ее еще пару секунд назад своим внимательным взглядом, более того, мягко разгладила пряди, поправляя, чтобы те смотрелись на ослепительно белом белье чуть более изящно. Наконец, Тереза глубоко вздохнула, будто что-то сгибая в себе, втягивая в себя ауру человека или, будет вернее сказать, монстра, привыкшего размазывать любого, посмевшего косо на него посмотреть. — Уверена, Айзек много для тебя значит. И я ценю… все то, что ты для него делаешь. Признаться, я не знаю иного человека, способного на такие поступки. Кроме себя, естественно. Но он, конечно же, не примет мою помощь. По крайней мере, в той степени, в какой бы этого хотела я. Поэтому, девочка моя, мне придется тебе очень сильно довериться, дабы ты сделала все возможное за нас двоих. Мне кажется, тебе это под силу, а я очень хорошо разбираюсь в людях. Ты знаешь… Она отвернулась. — Все, что я хочу, в конце концов — увидеть его живым. И в этом, несмотря на некоторое недопонимание, наши желания совпадают. А по сему… In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti… Amen. Тереза достала из складок ткани простое, но достаточно массивное бронзовое распятие, положила его между собой и лежащей Беатрис. — Расскажи мне свою историю… Когда стоишь с завязанными глазами у стены перед шеренгой мушкетов, уже вряд ли что-то вызывает в твоей душе волнение. Когда заперт в темнице со священником, что должен принять твою последнюю исповедь перед казнью, остается только два варианта: смириться, взглянув в лицо надежде, или послать его к черту. Будь перед ней Генри О’Брайан, выбор для нее был бы очевиден. Здесь же следовало приложить немного усилий и подумать… а что же будет дальше? Латынь не обожгла каленым железом ее мозг, как обычно бывало раньше, а лишь сжала жаркими тисками, помутив на мгновение взор… хороший знак, пусть и мелкая дрожь в костях не оставляла равнодушной, чуть было не заставив девушку стиснуть пальцы, пустив псу под хвост ее старания по расправлению бронзовых кружев. Взглядом лисицы, загнанной в нору охотничьим псом, Беатрис проследила за опущенным между ними распятием, лишь стиснув зубы подняв твердый взгляд на женщину перед собой. Обряды требовали формальностей, с этим она не могла поспорить… однако, ей ясно давали понять тон данной беседы. Добрая воля в нем тоже была весьма формальной. Что ж… она это заслужила. — Как я уже упоминала, и, как вы наверняка знаете, от первого брака у меня было двое детей. — тихо проговорила девушка, не опуская глаз, — Старший сын, рожденный из долга, и младшая дочь, рожденная из насилия. Я была плохой матерью, в конце концов, я бросила своих детей и сбежала от мужа, опозорив свою семью. Однако, благодаря этому я знаю разницу между тем, что истинно дано Создателю, а что сброшено с барского стола таким, какой я являюсь теперь. То, как мы называем тех, кто нас переродил, является лишь бездушной аллегорией. Извращенной тенью, как и все, чем наполнено то, что мы называем нашей «культурой». Так вот, мой Создатель всегда говорил, что мы продолжаем свой род только когда убиваем чужой. Старался донести до моего тогда незрелого ума мысль, что дети, рожденные естественным путем, и есть суть Творения. Суть Жизни. Зная моего покойного ныне мужа и то скудное воспитание, что я успела дать своим детям, они выросли, если не плохими, то точно беспутными людьми, которые дурно кончат свою жизнь, но это, опять же, целиком и полностью моя вина. Я же не претендую на роль Создателя, госпожа де ла Ронда, хотя моей же кровью мне дана власть над потоками жизни и смерти. Я никогда никого не обращала и не собираюсь этого делать, даже если будет умирать дорогой мне человек. Даруя вечную жизнь телу, мы гасим свет человеческой души. Я на собственном опыте ощутила как это происходит и никому не пожелаю такой участи. Я надеюсь, вам будет приятно об этом знать. Глубоко вздохнув, Беатрис попыталась сбросить напряжение. Не вышло. Вздох ее вышел сдавленным, пошедшим дрожью. Пусть черную розу и пытались сделать белой, пока что белая краска на ее лепестках всего лишь поглощала меньше света, не давая той сгореть слишком быстро. — Моя история на самом деле довольно коротка. Моя история в том, что я не знаю, доживу ли до своего следующего дня рождения, что наступит буквально через полгода. Моя история в том, что я, даже приняв предложение вашего сына, никогда не смогу стать ему достойной женой. Моя история в том, что вы никогда не увидите ваших внуков. И хотя я клянусь, что я полегла бы костьми, чтобы стать для них хорошей матерью, эти слова теперь так же пусты, как и моя душа. Потому я хотя бы сделаю все, чтобы наше с вами желание осуществилось, и Айзек выжил в этой бойне. Выполню тот долг, что я на себя взяла, когда он спас мне жизнь, доказав этим ему свою преданность и свою любовь. Моя история также и в том, что я не знаю, что это такое, любовь, прожив всю жизнь в страхе и лжи. Не знала… до этих пор. Несмотря на всю ту боль, что переполняет его душу, ваш сын преисполнен милосердия. Даже то, чем я стала, не было способно его оттолкнуть. Многие считают это отвратительным. Я же считаю это… невероятным и достойным восхищения. Пока каждый, кто носил на себе Его знак, доказывал мне своими словами и действиями, что Бог — это Гнев, Айзек показал мне, что Бог — это Любовь. И я благодарна ему за это. Закончив наконец разгибать зубцы гребня, Беатрис подцепила когтями окантовку украшения, миллиметр за миллиметром разворачивая тонкое кружево, усыпанное самоцветами в простой огранке. Несмотря на слова Терезы, она не собиралась останавливаться, таким образом пытаясь хоть немного себя отвлечь и сосредоточить мысли, которые дрожали и расплывались в ее голове, как если бы человек пытался прочесть текст сквозь поволоку застлавших глаза слез. — Почти сто пятьдесят лет я топчу эту землю, проливая чужую кровь. Научилась наслаждаться этим или только оправдываться этим перед самой собой. Я ведьма без ковена, к которому могла бы примкнуть, и язычница без богов, перед которыми готова была бы склониться. Однажды еще и ставшая бездушным монстром-кровопийцей. И пусть я происхожу из дворянской семьи и отец мой был бароном, потомком древнего богемского рода, а мать дочерью феодала из Баварии, сама я уже давно не знаю, кто я теперь такая, и вполне понимаю ваше беспокойство. Я знаю, что отец Генри читал мои дневники, что я вела в юности… — сдавленно ухмыльнулась девушка, покачав головой, — И он глубоко оскорбился тем, что оттуда узнал. Но я считаю, что коли все действительно вышло так, как было мной предвидено добрую сотню лет назад, то все, что теперь нам с Айзеком остается — это держаться друг друга. Бороться друг за друга и защищать. Иначе все это просто не имеет смысла… Предприняв еще одну попытку продохнуть, Беатрис протянула руку положив рядом с бронзой распятия бронзу кружевного гребня для волос. Дрогнув пальцами коснулась тыльной стороной ладони шершавой поверхности креста, почувствовав, как воздух без былой дрожи покидает ее слежавшиеся легкие, позволив ей с облегчением прикрыть глаза. После все же сложив руки на коленях, безмолвно ожидая своей участи. Возможно, аура окутавшей ее благодати невечна, возможно она скоро снова испарится, оставив ее на откуп ее проклятью, но сейчас… ей наконец будто дали миг для передышки в минуту откровения. Секунды, во время которых люди мучительно пытаются найти в себе смелость, подыскать нужные слова, способны растянуться в вечность, так и Беатрис, тотчас увязнув в этой трясине, чудом смогла вырваться, глотая воздух нахлынувшего, так давно забытого чувства легкости мыслей и умиротворения духа. Даже если бы Тереза ушла в эту самую секунду, окатив презрением и разочарованием, все было бы не зря. Но… — Ego te absolvo. И ты прости… Лицо матери, до этого бывшее серой маской, осунулось и побледнело. Она не спускала глаз с креста, скрипнула зубами, вздрогнула, будто проглотив застывшее в горле сухое рыдающее нечто, будто это она была отринувшей Господа, и именно ее руки жгло потертое от тысяч молитв и прикосновений распятие. — Госпожа де ла Ронда… Беатрис попыталась приподняться, но к своему удивлению, тут же была остановлена ладонью, отправившей ее обратно в мягкие объятия постели. А еще через секунду замерла, почувствовав как ко лбу, чуть выше переносицы, прикоснулись сухие и горячие губы. Словно забытье, мгновение, неотличимое от сна, но несмотря на это, наполненное тем самым, каждому известным чувством, трепетным и по-матерински нежным. — Ты услышишь мое благословение у алтаря, одно на двоих, девочка моя. Но до той поры, прошу, позаботься о себе… и о нас… Больше ничего не добавив, госпожа де ла Ронда поднялась, пожалуй, слишком поспешно, оправила юбки и быстрым шагом покинула комнату. Что гребень, что крест, так и остались лежать на постели, нетронутые, но не забытые, оставленные как волнующее напоминание и… надежда. Стук ее сапожков еще долго отдавался эхом по коридору, все более походящий на вынужденное, но едва контролируемое бегство…