Белое и чёрное

      Небо как всегда хмурилось в эту осеннюю пору, грозя вот-вот обвалиться прохожим на головы. Когда его все-таки прорвало и начал накрапывать мелкий дождь, в сером городе раскрылись первые чёрные зонты. Улицы стремительно редели от людей, и где-то в самом сердце бетонных джунглей образовалась пробка из гудящих в нетерпении машин, из-за мутных стёкол которых глядели кислые мины водителей. Солнце или дождь за окном – для Химчана не имело значения, ведь сейчас его окружение составляли: надёжная крыша и четыре уютные стены. Откинувшись на смятые простыни с горящими щеками и взмокшим лбом, он довольно потянулся до лёгкого хруста в позвоночнике, затем последовала приятная волна от напряжения мышц. Он действительно хорошо проводил время, думалось ему, и совсем не жалел о том, что сбежал со скучной конференции, организованной ни с того ни с сего их главным редактором. Только он оставил там Мун Чонопа отдуваться за двоих, что было немного не честно по отношению к нему. Как-никак они встречались уже два года. Наверное, поэтому немного эгоистичный по натуре Ким Химчан в итоге счёл, что Чоноп простит ему это маленький побег. Потому что любит. Химчану был очень симпатичен Чоноп, но в данную минуту он бессовестно изменял ему с другим сотрудником их конторы. Коротко стриженая чёрная макушка неторопливо высунулась из-под одеяла и легла ему на грудь, щекоча густыми прядками, чем-то напоминавшими торчащие в стороны птичьи перья. Химчан лично приложил руку к красовавшемуся на голове мужчины гнезду из перекрученных и спутавшихся между собой прядей. Предпочитавший в данную минуту почивать поверх Кима, Пан Ёнгук работал в их ежедневной газете на должности фотографа. Большую часть времени Ёнгук проводил среди городских стен в поисках эксклюзивных снимков для статей, в свободные же от работы часы, которые можно по пальцам счесть, мужчина тратил всё так же на фотосъёмку, но в этот раз объектив его камеры был нацелен на архитектуру столицы, недоступные туристам-обывателям тайные достопримечательности, природу и…Химчана. У Ёнгука имелся целый альбом, посвященный запечатлённому в разных позах, одежде и в различное время суток репортёру. Химчан обнаружил его свершено спонтанно, впрочем, фотограф никогда особо не прятал его от посторонних глаз, держа на полке книжного стеллажа среди прочих альбомов с работами. На тот момент между ними уже имелась та близость, после которой два человека могли спокойно завтракать в обществе друг друга без видимого дискомфорта или неловкости и первым побуждением Химчана при виде альбома стал автограф: достав из сумки черный нестираемый маркер, он, лучезарно скалясь в тридцать два зуба, точно кинозвезда на красной дорожке, поставил подпись на каждом снимке размашистым почерком, не постеснявшись пририсовать к своему имени корону, – это был его особенный автограф, который он, в глубине души питавший слабость быть признанным публично, придумал на тот случай, если потребуется красиво расписаться. – Сфотографируешь меня? – с ноткой лукавство в голосе попросил Химчан у только задремавшего на его плече мужчины и вновь принялся за излюбленное занятие: копошение в мягких волосах Ёнгука. Приподнявшись на локтях, Ёнгук оставил на его молочно-белой нежной для мужчины коже аккуратное розоватое пятно губами и согласно кивнув, потянулся к лежащему на столе возле окна зеркальному фотоаппарату. В этот самый момент в небе враждебно сверкнула молния, отчего комната резко погрузилась в недружелюбную темноту. Искренне встревоженный отсутствием света, Химчан заворочался в постели, отчего окончательно сдвинул любовника на край матраса. Ему не нравилось, когда он не мог ничего разглядеть даже перед собственным носом. А лицезреть было что, хотя бы шлепавшую через спальню босиком подтянутую фигуру Пана без единого предмета гардероба. Половина кровати рядом опустела, отчего Химчан поежился, досадливо протянув: – Ёнгу-ук. – Опять пробки выбило. Надо бы взглянуть, – схватив с угла приоткрытой дверцы гардеробной махровый халат, Ёнгук спешно завернулся в него и выскользнул за пределы квартиры. В коридоре зажав в зубах фонарик, он запустил обе руки в распределительный щиток, что-то щелкнуло, шикнуло, но ничего волшебного, как Пан рассчитывал от его манипуляций не произошло. Почесав затылок, и одновременно отстукивая пяткой по застеленному ковром полу коридора, что в отличие от его обители ярко освещался, Ёнгук напряжённо свёл брови к переносице, как вдруг из-под его бока, точно чёртик из табакерки, выскочил Химчан. К счастью у Ёнгука всё в порядке с нервами, потому внезапное появление репортера его только капельку удивило. Странно, как это вообще Химчан решился покинуть пределы его тёплой, пускай и утопавшей в сумраке, квартиры. Только он собрался задать назревший вопрос вслух, как заскучавший Ким по-собственнически обнял его со спины, не без удовольствия вдыхая аромат чужой кожи: запах почти выветрившегося одеколона с морскими нотками, пота и порошка, исходившего от недавно побывавшего в стиральной машинке халата. Пан Ёнгук отличался натурой педантичной, всегда следил, чтобы его одежда была чистой, а дом стерильным. Химчан обожал запах новых вещей, и потому подобная черта в мужчине лишь подстегнула его продолжить их начавшееся, как несерьезный флирт, знакомство. – Как успехи? – без особого интереса спросил он. Ему сильнее хотелось, чтобы Ёнгук нежился в его объятиях в мягкой кровати, а не статуей стоял напротив казалось, совсем обидевшегося на них электрического щитка. Конечно, Света ему не доставало, но Ёнгука всё-таки больше. – Никак, – пробурчал под нос мужчина, вынув фонарик изо рта. – Пробки на месте и я не понимаю в чём тогда проблема. Он уже собирался пуститься в речевые разборы, но вспомнив, с кем говорил, осекся. Не то чтобы Химчан ничего не знал об электропроводке и прочих сопутствующих ей вещах, но подобное его попросту не интересовало, если это нельзя поместить на передовицу газеты. Ёнгук развернулся и с интересом посветил фонариком на Кима. Тот вышел к нему абсолютно голым. Помрачнев, Ёнгук свободной рукой ловко развязал пояс на халате и частично попытался скрыть под ним сверкавшего среди белого дня задом гостя, мысленно перекрестившись, чтобы в этот момент никакая из соседских дверей не открылась. Прильнув к нему как можно плотнее и щурясь от слепившего глаза луча фонаря, Ким победно ухмыльнулся. Он точно знал, что Ёнгук его непотребный вид без внимания не оставит. – Простудишься, – дружелюбно заметил фотограф, гася фонарик и пряча его в карман халата. Сильные руки Химчана только крепче обвились вокруг спины, когда одна нога устроилась между его коленей – один неверный шаг и они поваляться на пол, но пока он надежно удерживал Химчана подле себя. – А ты? Халат – не одежда, – ответили в тон ему, продолжая наступление и кольцо из рук сжалось ещё сильней. – У меня хороший иммунитет и я очень редко болею, – это была чистая правда, за всю карьеру фотографа Пан лишь в двух случаях брал больничный, один из которых понадобился, когда его старшая сестра уехала по работе за границу, и ему пришлось неделю провести с подхватившим в садике ветрянку племянником. – И всё-таки я беспокоился, поэтому пошёл за тобой. – Голый? Химчан театрально выпучил глаза и слега отстранился, опустил взгляд сначала себе на грудь, потом снова поднял на любовника. Он пожал плечами и обронил: – Не привык одеваться в отсутствии света. Его красивое, ухоженное лицо озарила задорная улыбка, после стены коридора наполнил громкий с хрипотцой смех. Редко случалось, чтобы Химчан вел себя серьезно на сто процентов, и то обыкновенно когда был занят работой. Оборачивать любую проблему в фарс - являлось, пожалуй, его излюбленным занятием. Самовлюблённый, с ветром в голове, что не мешало Киму писать превосходные статьи для первой полосы, и с безграничным обаянием. Подобно урагану он ворвался в жизнь Ёнгука, обычно прятавшегося от мира за объективом фотоаппарата, и крепко укоренился в его обыкновенно предпочитавшем свободу любым другим человеческим отношениям сердце. Поняв, что завяз по самые уши, Ёнгук плохо представлял, что ему делать с подобной любовью. То ли натура Химчана прослыла эгоистичной, то ли другого способа потешить своё самолюбие, как одновременно встречаться с двумя парнями Ким не знал, но разрывать отношения с Мун Чонопом он на отрез отказывался. А может, всё как раз наоборот, в глубине души Химчан был слишком мягок, отчего боялся ранить чувства Муна. В любом случае Ёнгуку оставались лишь предположения, от которых легче никогда не становилось. Они вернулись в квартиру, входная дверь позади захлопнулась и Ёнгук позволил себе отпустить заледеневшего репортёра. Чмокнув Химчана в слегка приоткрытые прохладные губы, он сбивчиво произнёс, поддавшись хорошему настроению: – Люблю тебя, – и быстро скрылся на кухне. На долю секунды Химчан смутился, так редко ему давалось слышать подобные слова от Ёнгука. В отличие от Чонопа, который мог стихи слагать о своей любви к нему, Пан на подобные речи был до смешного скуп. Неразборчивые нежности на ухо или брошенные в порыве страсти громкие фразы – сколько угодно, но пока Химчану не доводилось видеть, как полные губы фотографа сложили бы вот такие отрывочные фразы в красноречивое признание. Не спеша признаваться даже самому себе, глубоко в душе Химчан отчаянно вожделел этого заветного часа. Признания его безоговорочной победы над чужими разумом и сердцем, хотя головой всё же понимал, что это не столь существенно. У Ёнгука всё на лице было написано, да и глаза вспыхивали загадочным огоньком всякий раз, когда взгляд его обращался к Киму. Наверное, их свела сама судьба, никак иначе, коль из всех людей на свете вторым своим спутником жизни он избрал настолько молчаливого и серьезного во всех вопросах человека – полную ему противоположность. Ёнгука можно было назвать чопорным, где-то даже черствым, а порой невозможно дотошным в работе человеком, для которого был приемлемым только идеальный результат. Единственным исключением из правила стал Ким Химчан. Добиться его полностью фотографу не удалось и вероятно никогда уже не удастся. Химчан стал тем единственным человеком, внесшим хаос в его некогда возведенный храм строгого порядка, и Ким не уставал в дальнейшем наводить бардак не только в его душе, но и на его голове – дурная привычка без шанса на избавление. В данный момент хозяин хаоса семенил хвостиком по квартире в чём мать родила, не пожелав оставаться в кромешной тьме одному. В его глазах засело недовольство, в душе накатило раздражение: «Это что, всё? Где продолжение банкета?». В самом боевом настрое он переступил порог кухни, где было чуть светлее от больших окон, через которые косо просачивались огни городских небоскребов. Гремя посудой, Ёнгук занялся приготовлением кофе и не стал прерывать занятие, даже из приличий усадить гостя за стол. Заполнив до краёв кружки тёмным горячим напитком, он поставил перед Химчаном большую керамическую кружку, тот своевольно расселся, закинув обе ноги на соседний стул. Сам Ёнгук предпочёл остаться стоять, принявшись бесшумно размешивать сахар в средней по размерам чашке, что держал в руках. Если ему хватало крепкого чёрного кофе по двести миллилитров три раза в день, Химчану требовалось три чайника и лишь возможно чайная ложка молока в довесок к вечерней порции. – Не забыл про сегодняшнее интервью с главой городской больницы? Сделав большой глоток кофе, Химчан ответил: – Нет, не забыл. Кто фотограф? Ёнгук улыбнулся: – Он перед тобой. Химчан моментально оживился. Свидание во время работы – подобные пикантные моменты он просто обожал. – Выходит, наше рандеву пока не окончено. Отставив кружку, Ёнгук подошёл к нему вплотную, положил ладонь на слегка растрёпанную чёрную макушку и осторожно оттянув назад, поцеловал в лоб. – Видимо так. Нам ещё нужно успеть принять душ. До больницы они добрались без задержек, не смотря на зарядивший на весь остаток дня дождь. Автомобильная пробка в центре после полудня рассосалась, и привычное дорожное движение было восстановлено. На территорию больницы пару встретила толпа бастующих медработников. Медсёстры и врачи мелких должностей отказывались вернуться на свои рабочие места до тех пор, пока им не вернут прежнюю заработную плату. Эта ситуация и должна была стать темой интервью. Бюджет больницы урезали, первыми пострадали медсёстры и работники регистратуры. Люди до последнего оставались возле коек своих пациентов, но когда началось резкое сокращение персонала, толпа решила «взяться за вилы». Хоть Химчан был далёк от понимания бедности, он искренне сочувствовал этим людям. Местные телевизионные каналы уже успели заснять всё творившееся безобразие на камеры, чтобы потом выпустить в новостном вечернем выпуске, очередь была за газетами. Чем больше людей узнает о проблеме больницы, тем выше будут шансы у медперсонала вернуться на работу или хотя бы получить выходное пособие. Главный врач больницы всю беседу остался безразличен к гостям и только с кислой миной продолжал разводить руки в стороны: мол не его вина, что финансирование вдруг урезали. Поделать тут он ничего не мог. Химчан про себя усмехнулся, – выходит, сам мужчина был не главнее тех же уборщиц, которых прогнали в первую очередь. Но держаться за своё кресло главврач намеревался твёрдо, что не раз успело проскользнуть в его однотипных пустых фразах. «Сделать ничего не могу, но и уходить не собираюсь», – читалось между строк. По завершению интервью дело оставалось за малым: пара снимков мужчины в большом кожаном кресле офисного назначения, чем-то напомнившим Химчану своим громоздким видом трон, - неотъемлемый атрибут любого уважающего себя современного лжеправителя. Тут то и возникла одна из заминок, без которых репортер до последнего надеялся обойтись. Главврач вдруг взбрыкнул, выразив резкий отказ быть запечатлённым на снимке. Химчан фальшиво, но от этого не менее слащаво улыбнулся и потратил на него весь свой запас обаяния, в надежде уговорить старого пня на съёмку, да потерпел фиаско. Крепко стиснув зубы, что казалось, с них вот-вот крошка посыпается, он шумно поднялся, и хотел было уже высказать пару-тройку нелестных отзывов о его работе главы больницы. Что ещё за детский сад, с виду мужчина в годах, а камер боится. Крепкая хватка фотографа на локте, удержала Кима, чтобы не поставить точку в их беседе, и возможно не только словами. Кивком головы и без единого слова Пан Ёнгук попросил его подождать за дверью. Химчан смерил его долгим оценивающим взглядом, после чего, пожав плечами, скинул вещи в сумку и вышел не попрощавшись. Он терпеть не мог, когда что-то шло не по его плану, в этом они с Ёнгуком были похожи. Через десять минут в холле к нему присоединился сам фотограф. Довольно ухмыльнувшись, он похлопал по болтавшемуся на шее фотоаппарату, намекая, что их работа закончена. Химчан в подозрении скосил на него миндалевидные тёмные глаза, блестевшие в свете электрических ламп. – Не верю, что тебе так запросто удалось заговорить зубы старому хрыщу, супермэн, – фыркнул он, но всё-таки позволил себе улыбнуться. Какая разница, как именно Ёнгук это провернул? Главное – результат. – Я же профессионал, – лаконично отозвался мужчина, беря его под локоть. – Как насчёт победного обеда? Эта борьба пробудила во мне аппетит. Ловко забравшись под слои чужой куртки и джемпера, Химчан игриво ущипнул его за бок без единого грамма лишнего жира и подмигнул. С Мун Чонопом поведение Кима отличалось сдержанностью и романтичностью, и только с Пан Ёнгуком в нём просыпалась его второе «Я», – слегка капризное как у ребёнка, озорное и не менее страстное. Ведь в отличие от часто загруженного работой Чонопа, о Ёнгуке ему не было нужды заботиться, напротив – Ёнгук заботился о нём. – Тогда платишь ты, – безапелляционно заявил Химчан, оглянулся через плечо и мимолетно мазнул по гладко выбритой смуглой щеке Ёнгука губами. Усаживаясь в соседнее с водителем кресло, фотограф нахально обронил: – Кто платит, тот и музыку заказывает, помнишь? Наверное, их вечеру и отношениям было суждено закончиться именно на этой ровной ноте. Измена никогда не проходит ни для кого, кто хоть как-то оказался вовлечён в неё, незаметно. Но только Чоноп смог избежать её страшных последствий, ведь о похождениях своей второй половинки налево он узнать не успел.