Белое и чёрное

      О случившейся беде Химчан узнал за обедом. Они с Ёнгуком только успели занять столик у окна в их любимом ресторане в центре города и распить по бокалу пива, в тот момент, когда им подали по стейку на фирменных чёрных тарелках с логотипом в виде черепа быка на дне и плоско порубленный жаренный картофель, телефон в кармане пиджака Кима неожиданно зазвонил. Они успели проговорить пятнадцать минут. Пятнадцать минут смеха и непринужденной болтовни о приятных пустяках. С Ёнгуком Химчану не было нужды прикрываться работой всякий раз, как навеянная каким-либо воспоминанием или нуждой тема разговора истончала себя. Пан Ёнгук знал многое ни о чём, но ещё приятнее с ним было молчать. Тишина, которую они нередко делили на двоих, была преисполнена чередой коротких томных взглядов, дружескими улыбками и шутливыми толчками локтей или похлопыванию по колену. Если кого-нибудь из них затягивало в пучину собственных мыслей, другой не стремился вытянуть его в реальность, а просто находился рядом. Пан Ёнгук ценил и трепетно берёг собственное одиночество, Ким Химчан стал единственным человеком, с частым присутствием которого в своём окружении он был готов мириться. Когда демонстрация талантов стоматолога Химчана резко прекратилась, Ёнгук заволновался. Аппетит резко пропал, и отбивная под острым соусом, украшенная ломтиком лимона и зеленью, осталась лежать нетронутой на черном куске керамики. Уголки розовых тонких губ репортера медленно поползли вниз, из-за чего молодое красивое лицо перекосилось, глаза потемнели и увлажнились, лоб прорезала глубокая морщина беспокойства. Ёнгук ясно видел, как дрожали руки Кима, когда он убирал телефон обратно в карман, как бегали перепуганные глаза по залу, ища, во что бы вцепиться в качестве поддержки. На любовника они смотреть отказывались. Подметив необычность в поведении Химчана, мужчина потянулся к его руке, но та была торопливо спрятана в рукав пиджака. Бросив на стол пару крупных купюр в качестве оплаты несостоявшегося обеда, Химчан вылетел из ресторана, точно выпущенная из пистолета пуля, без объяснений и слов прощания, оставив после себя лишь белую дымку неозвученного вопроса. «Что такого могло произойти, что сам Ким Химчан отказался от свидания с ним?» Не иначе небо рухнуло, заключил мужчина. Поджав полные губы, Ёнгук принялся скрупулёзно складывать на краешке стола концы салфетки. Подобное занятие его частенько успокаивало, но не в этот раз. Откинув несчастный кусок измятой бумаги в сторону, он сгрёб оставленные Химчаном деньги и расплатился по карточке. Деньги он вернёт ему позже и попросит компенсации за завершенное неподобающим образом свидание. О том, что компенсацию, как и объяснений, он от сбежавшего возлюбленного он уже не дождётся, у Ёнгука в мыслях не возникало. Не то, чтобы они клялись другу другу на библии, но за два года их отношений, Химчан был верен ему так же, как заяц верен инстинкту самосохранения и бросался наутёк при виде волка. Наверное всё дело было в дотошности Ёнгука, точнее в её отсутствие в их отношениях. Их личные дела с Мун Чонопом, это их личные дела, и потому Пан предпочитал лишний раз не совать в них нос. Ему было достаточно знать, что в сердце Ким Химчана он занимал достаточно значимое место, пусть тот никогда открыто это не признает. Всё изменилось, когда сердце Химчана внезапно закрылось для всех. Весть о гибели Мун Чонопа облетела полный состав газеты ближе к наступлению сумерек. Автомобильная авария. Светофор на перекрёстке замкнуло, при повороте произошло лобовое столкновение. Водитель белого джипа скончался на месте. Полиция обнаружила в бардачке автомобиля водительские права на имя Мун Чонопа. Второй водитель был госпитализирован с сотрясением мозга и неглубоким кровотечением. Такими предложениями пестрила статья в сети о ДТП в западном районе города. При этой вести, отложив все дела, за которые он взялся, чтобы как-то уберечь разум от волнений по поводу странного поведения Химчана в ресторане, Ёнгук метнулся по лестнице на третий этаж к своему офису и, будучи укрытым четырьмя стенами от любопытных глаз и ушей, набрал номер Кима. Его вызов был безжалостно сброшен вызываемым абонентом. Это продлилось почти час, после чего телефон безжалостно отключили. Ёнгук никогда не думал о себе, как о человеке навязчивом, но в данном случае он желал, во что бы то ни стало поговорить с Химчаном. Не возымевшие результаты звонки сменились сообщениями. «Как ты?» «Хочешь поговорить о случившемся? Дай мне знать.» «Я волнуюсь за тебя. Перезвони мне, как сможешь.» Химчан набрал его поздним утром следующего дня. Голос репортёра звучал непривычно тихо и отчужденно, в паузах замерли невыплаканные слёзы. – Ёнгук... Привет. Я звоню, потому что мне нужно сказать тебе кое-что важное… – фотограф задержал дыхание и подавился воздухом в лёгких от последующих слов звонившего. – Давай больше не будем видеться. Никогда. Казалось, весь привычный мир Пан Ёнгука медленно распадался на глазах. Погиб его коллега, а любимый человек отказывался от дальнейших отношений с ним. Он был уверен, что одно проистекало из другого, но сказать об этом не осмелился. В противном случае ему пришлось бы обвинить Химчана в эгоизме и пренебрежении чувствами других. – Что? – единственное слово, которым он располагал в этот момент, было пропитано болью и нескрываемым отчаянием. – Погоди, Химчан. Не стоит рубить сгоряча… Слабая попытка удержать человека, который успел всё решить для себя. Мнение остальных Химчана не интересовало. Осталось собственное чувство вины, что почти сожрало его с головой за прошедшие часы. Ему хотелось вырезать собственное сердце, навсегда отказавшись от любви и прочих светлых чувств, лишь бы не чувствовать его настолько ярко. Вина сжигала его изнутри, опаляла адским жаром душу, заставляла её ныть, молить о прощении на коленях, смиренно опустив голову. Вина была ему палачом на плахе. Но что делать, если твоим извинениям не суждено быть услышанными? Что, если, Чоноп умер с ненавистью в сердце к нему? Было даже страшно думать о том, что бедный парнишка мог узнать, как долго его водили вокруг пальца. Только сейчас Химчан признался сам себе, что никогда не был готов разделить своё сердце с Чонопом. Он играл в любовь, но не верил в неё. Не с ним точно. О собственных чувствах к Ёнгуку и то, как жестоко он с ним обошёлся, толком ничего не объяснив, Химчан даже думать отказывался. Наверное, поэтому он посчитал, что самым здравым будет поставить точку в их отношениях раз и навсегда. Запоздалая честность по отношению к Чонопу. Ослабевшая рука Химчана безжизненно упала вдоль бедра, стоило большому пальцу руки мазнуть по экрану телефона. Голос на том конце линии потух, отчего он почувствовал сильное облегчение. Осталось дело за малым – забрать вещи с работы и как-то избавится от воспоминаний о Пан Ёнгуке. Лишь потом Химчан понял, что последнее невозможно. В его жизни Ёнгука было слишком много.

***

Чоноп подошёл к нему первым. Не для пылкого признания в чувствах, которые полгода мучили его, заставляя мнить себя снова семнадцатилетним школьником, а за консультацией по рабочему вопросу. Поначалу Химчан отнёсся к нему не больше, как к новичку в их трудовом коллективе, то есть – никак. Пускай Чоноп успел проработать у них восемь месяцев, в глазах Кима он предстал «зелёным» во всех отношениях. Но за вот такими консультациями и вопросами как-то всё завертелось, закрутилось и в какой-то день их совместной работы над будущей статьей, они познакомились ближе. Настолько, что Химчан без малейших ужимок и красноречивых фраз предложил ему встречаться. Чоноп был на седьмом небе от счастья. Их разница в возрасте на добрых пять лет, – Химчану через неделю исполнялось двадцать семь, а ему было лишь двадцать два, – нисколько не смущала его. Рядом с дерзким шумным Кимом Мун Чоноп выглядел тихим и покорным, влюбленным по уши мальчишкой. Позже, когда к ним присоединился Пан Ёнгук, на одного безумного влюбленного стало больше. Порой Ёнгук видел в младшем коллеге отражение себя и невольно смущался. Химчан, словно лис ухитрился околдовать сердца обоих. В отличие от юного и немного несмышлёного Чонопа, Ёнгук не стремился кидаться в омут любви с головой. Флиртуя с Химчаном, он надеялся добиться его полного покровительства, но когда встал вопрос о выборе, последний лишь развёл руками и мужчина понял, что проиграл какому-то мальчишке. Будь это любой другой человек, Ёнгук сразу же отказался бы от такой любви, не желая делить законное право на сердце любимого человека с другим. Только вот Химчан оказался не менее настойчив в своих ухаживаниях, это дало понять – так просто он Ёнгука не отпустит. – Ты – Нарцисс двадцать первого века, Химчан. Самовлюбленный засранец, – сетовал Ёнгук во время их свиданий. – За это ты меня и полюбил, Ёнгук-а, признайся, – щуря глаза, как лисица, Химчан обвил его шею крепкими руками со спины и, забравшись пальцами за ворот рубашки, вожделенно полировал его грудь, точно чистейший самородок золота. – Скажешь, я не прав? Не ты ли сторонник честности в людях? Признайся, что по уши влюблён в меня Пан. Я по твоим глазам вижу, что это так. Ловко расцепив руки Химчана на своей шее, он развернулся к нему лицом и заглянул в агатовые глаза напротив. Помимо собственной уменьшенной копии, в них отражалось озорство и самая настоящая страсть. Цветы любви в Химчане давно дали всходы, и тот продолжал щедро поливать их при каждой встрече с Ёнгуком, не отпуская того, пока вдоволь не искупается во внимании. Каждая из таких встреч была пропитана искренностью и особой интимностью. Химчан гадал, успеет ли он избавиться от коварных цветов прежде, чем бутоны окончательно распустятся. Он медлил с ответом, порой пытался выпытать его у Ёнгука, но тот либо не знал ответа, либо не хотел его говорить. – Сам то, – одними губами прошептал мужчина в ухмыляющиеся губы репортёра, опалив их горячим дыханием с привкусом сигарет. – Игра хороша до тех пор, пока один из игроков не подал на капитуляцию, да Ёнгук? Кто же это будет, мне интересно. – С Чонопом ты тоже играешь? – тон Ёнгука стал серьёзным. Но Химчана казалось непросто чем-либо задеть. – Возможно. Имеешь что-то против? Ёнгук тогда сильно нахмурился, оставив чужие губы в неприкосновенности. Он буквально слышал, как с них сорвался разочарованный вздох. – А если я всё ему расскажу? Что ты будешь делать? В газете думают, что ты встречаешься с Чонопом, и никто даже не подозревает, что творят твои руки и болтливый рот, когда мы остаемся наедине в моём кабинете. Но однажды ты доиграешься, Химчан. Потеряешь нас обоих. Тогда Химчан воспринял эти слова не более, чем безобидную угрозу ревнивого любовника. Но так же, как он играл с сердцами двух людей, судьба решила поиграться с ним. Ёнгук был прав, в конце концов, он потерял обоих. Но страшнее, оказалось, лишиться самого себя. Когда только всё начало усложняться, Ёнгук очень хотел верить, что их отношения скорее платонические, на уровне бессонных ночей вне стен офиса и коротких переглядываний в нём. Каждый раз ловя на себе вожделенный взгляд Кима, он забывался в этих бездонных агатовых глазах, проваливаясь в их тьму всё глубже. Химчан играл с ним, как кошка с мотком ниток, запутывая и бросая, когда вздумается. Сам Ёнгук старался держать свою ревность и собственнические порывы в узде, ссылаясь на возраст. – Мне тридцать, Химчан. Я слишком стар, чтобы ревновать. Тем более к какому-то мальчишке. – Тебе двадцать девять. Не прибавляй себе возраст даже для статуса. Неужели ты чувствуешь себя старым рядом со мной? Вот и зря. С молодыми нужно чувствовать себя молодым. – Ты поэтому встречаешься с Чонопом? Мечтаешь украсть его молодость? – Ёнгуку жутко не нравилась эта тема, он мечтал поскорее исчерпать её. Но Химчан не был бы Химчаном, если бы не держал последнее слово за собой. – Разве только для тебя, дедуля. Ладно, Ёнгук, завязывай с такими речами или я действительно решу, что ты ревнуешь.

***

Прежде Химчану даже в голову не приходило, что измена может быть чем-то отвратительным. Он не планировал свести весь свой мир к единственному человеку. Только если Ёнгуку он сразу дал понять, что его сердце фотографу придётся делить с другим, то Чонопа отчего-то щадил. Может действительно боялся ранить его чувства или просто не хотел видеть в узких мальчишеских глазах, к теплу чьих успел крепко привязаться, разочарование или что хуже – ненависть. Не менее сильно Химчан так же страшился слухов. Мнение других имело особую ценность для него, даже если порой оно не сходилось с его личным. Как-то даже случилось, что они громко поспорили с Ёнгуком на этот счёт. – Да какая разница, что они подумают о тебе? Это твоё мнение и я не хочу, чтобы ты менял его в угоду другим людям. Эта статья важна для тебя, как ни для кого другого. А ты готов отказаться от неё, переписать лишь потому, что твоя точка зрения не сходится с точкой зрения других людей. Людей несведущих, Химчан! Последовала бурная перепалка. Затем хлопнули двери. Они не разговаривали и почти не пересекались (разве что на работе случайно) пять дней. Невероятно долгий строк для их ссоры. В конце концов, Химчану это всё надоело. Он истосковался по тёплым взглядам и ласковым рукам Ёнгука, по его назидательным речам и комплимента. Серьёзная продолжительная ссора, которая предсталась ему по-началу чем-то захватывающим и новым в их отношениях, превратилась в сущую пытку. Хуже было то, что Ёнгук не разу не проявил даже намёка на примирение с ним. Наступил шестой день. Первым делом на повестке дня у Химчана был намечен серьёзный разговор с Ёнгуком. Но обойдя весь третий этаж, где располагался его офис, он не нашёл ни самого фотографа, ни того, кто мог бы знать о его местоположении, что было крайне необычно. Прежде они не раз ссорились по мелочам, но Ёнгук никогда не прятался от драки. На самом деле Химчан любил их ссоры, в отношения они приносили некую искру, а приятнее их было только применение: ловить хмурый взгляд тёмно-карих глаз, вслушиваться в усталые вздохи и вот уже длинные изящные руки прижимали его к широкой груди. Химчан всегда умел отстаивать свою правоту так, что ему никогда не приходилось извиняться. Наверное, впервые в жизни он искренне почувствовал, что виноват. Только в чём конкретно заключалась его вина? В том, что не смотря на веру в него человека, чьим единственным мнением на самом деле дорожил, он подвёл его, заставил искренность чувств верующего покрыться тонкой коркой льда. В этих размышлениях Химчан спустился в столовую, обвел полупустой зал беглым взглядом и не найдя искомого, сильно разозлился. Вцепившись в подвернувшийся стул, он поднял его над головой и в злости отшвырнул к стене, точно бесполезный предмет обстановки. Выбежавшая на шум повариха успела застать быстро удалявшуюся спину гневно пыхтящего мужчины в сторону коридора и разломанный предмет мебели в дальней части зала. В таком состоянии Химчан был готов удушить любого, кто осмелится подойти к нему ближе, чем на полтора метра. подобных счастливчиков нашлось бы не много, но первым прилетело Чонопу, чья тёплая ладонь в обеспокоенности неожиданно коснулась его плеча со спины. Настойчиво развернув Кима к себе лицом, он невинно спросил: – Как ты, Химчан? Ким даже не взглянул на него. Брезгливо избавившись от мешающей конечности на плече, он визгливо рявкнул: – Отвали, – и круто развернувшись, сунув руки по карманам джинсов, широкими шагами направился на улицу глотнуть свежего воздуху. Мелкий холодный дождь моросил вторую неделю, отчего настроение у Химчана верно начало опускаться к отметке ниже нуля. Он пообещал Чонопу, что бросит курить, как и когда-то зарекался, что не станет напиваться до помутнения рассудка. Вчера он нарушил второе общение, а сегодня собирался нарушить первое. Крепко стиснув зубами сигарету и чуть не перекусив ее, он завернул за угол, на ходу ища зажигалку в кармане. Не успел желанный огонёк разжечься в руках, как его нос больно впечатался в чью-то грудь. Подняв голову и грозно сверкнув глазами, Химчан выплюнул незажжённую сигарету на мокрый асфальт, сделал шаг назад, но только для наступления. Он подобрался, как в следующее мгновение плечи его поникли, глаза уткнулись в безразличный взор напротив. – Ёнгук... – в растерянности прошептали его губы. Пан упрямо уставился ему за спину на проезжавшие мимо силуэты автомобилей. На дне его глаза читалась явная боль. Не проронив ни слова, он обошёл замершего парня, как обыкновенно обходят внезапные препятствия на пути, разве только слегка задев плечом. Химчан действовал молниеносно: его пальцы моментально сжались на скрытом за клетчатой рубашкой локте фотографа прежде, чем тот успел, что либо сообразить. – Я отправил макет в печать, – его хватка стала жёстче. Химчан отчаянно хотел обратить внимание Ёнгук на себя. – С первоначальной статьёй. Не изменено ни строчки. Отправил её такой, какой видел её ты в самом начале. Ёнгук! Сказанные им слова прошли мимо ушей Пана, как ему показалось. Фотограф грубо вырвался и спина в мокрой от дождя рубашке скрылась за поворотом. Химчан кинулся вдогонку, но когда вошёл в холл, тот оказался одиноко пустым. Он поежился. Не смотря на всё сделанное и сказанное им, чувство вины не покидало, наоборот, только усилилось. Перед взором встало хмурое лицо Ёнгука, человека, который всегда смотрел на него со страстью и обожанием. Химчану неожиданно явилась пугающая мысль: если они не помирятся сегодня, то прежними их отношения никогда уже не будут. Запыхавшийся и встрёпанный после бега на третий этаж, Химчан настиг Ёнгука в фотостудии. Сгорбившись возле компьютера, он по третьему кругу пересматривал сделанные недавно снимки для будущей статьи о намечавшемся мэрией спортивном мероприятии. Тяжёлые мысли мешали нормально работать. Причина их как на дрожжах выросла на пороге кабинета. По одному виду можно было смело сказать, что настроена она крайне воинственно. Ёнгук про себя усмехнулся. Разве виноватые люди выглядят именно так? – Хватит бегать, как трус. Бездна тебя побери, чего ты ждёшь от меня? – к Химчану была обращены спина и затылок фотографа, который похоже намеревался не разговаривать с ним дальше. – Ждёшь извинений? Считаешь, что я был не прав? Хорошо. Ладно! Признаю, я поступил нечестно по отношению к тебе... Я... мне не следовало слепо идти у чужого мнения на поводу. Но всё-таки я послушал тебя и вернул статью. Чего ещё ты жаждешь от меня услышать, Ёнгук?! Химчан замолчал, комната погрузилась в недружелюбную тишину, кое немного разбавляло частое щелканье мышки и натужное гудение системного блока. В злости репортёр сжал руки до белых костяшек в кулаки. Он рыкнул: – Да ты просто издеваешься надо мной! Что с тобой сегодня? Ты никогда не вёл себя так при наших ссорах. Злой как чёрт, Химчан набросился на Ёнгука со спины и, отобрав у опешившего фотографа компьютерную мышку, швырнул её в дальней край стола, с которого та опасно свисла на проводе. Прежде отличавшийся здоровой выдержкой, Ёнгук в конец потерял всякое терпение. Даже у выходок инфантильного Химчана обязан быть своей предел. – Не мешай мне работать, Ким! Я должен отсортировать снимки до обеда. При этом он потянулся было за несчастно болтавшейся над полом мышкой, как неожиданно Химчан, вновь накинувшийся на него, с такой силой сдавил его в своих железных объятиях, что ему стало трудно дышать, не то, что шевелиться. Просунув ладонь между собственной шеей и чужим локтем, Ёнгук попытался ослабить хватку в конец поехавшего крышей репортера. – Ну хватит... заканчивай... Химчан, отпусти меня! Твою то мать... – захрипел Ёнгук. Поняв, что переусердствовал, парень отпустил его. Ёнгук зашёлся в диком кашле от чуть не случившегося удушья. Поморщившись от вины и ударившей в голову крови, Химчан принялся заботливо поглаживать его по напряжённой спине. – Ёнгук... пожалуйста, Ёнгук не злись на меня. Ты сам знаешь, как я не терплю, когда меня игнорируют. Особенно, дорогие мне люди. Мужчина фыркнул. Порой Химчан вёл себя не лучше какого-нибудь разбалованного славой актёра. С такими талантами ко всему театральному ему было самое место на сцене, а не за старым письменным столом в газетной конторе. – Я имею полное право злиться и не разговаривать с тобой, – растирая шею, напомнил Ёнгук. Только тон его уже не звучал так холодно. Ему эта ссора надоела не меньше, чем самому зачинщику. Наклонившись к нему сзади и приложив горячую ладонь к гладкой щеке с левой стороны, Химчан игривым тоном прошептал ему в правое ухо: – Как долго? Замерший на стуле, Ёнгук нахмурился, раздумывая. – Две недели, – и накрыл пальцы Химчана ладонью сверху. Под подушечками пальцев Химчан ощутил, как уголки губ мужчины еле заметно дрогнули. Эти слова только формальность, попытка воспитать в нём ответственность за чужие чувства. Химчан наигранно протестующе громко воскрикнул. – Это невозможно долгий срок для такой обиды! Я не нарушал закона и никого не убил. – Была покалечена моя вера в тебя, Химчан. Что намного страшнее. Кресло фотографа круто развернули. С усмешкой он уставился в чернильные глаза напротив. Химчан нетерпеливо облизал розовые губы, чувствуя как ссора подходит к кульминации. – Неделя, – он показательно скрестил руки на груди. – Десять дней. – Девять, – Химчан широко улыбнулся. – Ладно, девять, – согласился Ёнгук и сокрушенно вздохнул. – Теперь дай мне поработать. Химчану помниться, это было последним, что Ёнгук успел сказать, прежде чем его губы накрыли чужие. Ни о какой работе в тот день фотограф больше мог и не мечтать. Снимки остались не тронутыми до следующего утра. Главнейшая причина, за что Химчан обожал их ссоры, и которые порой раздувал намеренно – долгожданное пылкое примирение. Если хорошенько подумать, то с Чонопом они старались не ссориться. Точнее отчаянно старался Чоноп. Если выходило, что их мнения не сходились, Чоноп тут же уводил тему в другое русло, порой вполне умело, либо принимал сторону Химчана. Подобная альтруистическая черта характера не столько умиляла любившего острые ощущения Ким Химчана, сколько раздражала его. Он всегда думал, что в случае с Чонопом любовь действительно делает человека глухим и слепым. На самом деле Мун Чоноп был ангелом, которого чёрная эгоистичная душа Химчана была недостойна. Ещё один гвоздь в собственный воображаемый гроб, заключил Ким. Кто давал ему право губить столь светлую и непорочную душу? Никто. Прискорбно, но сделанного не исправишь, сказанных слов не забрать обратно. Всё, что останется ему теперь – только горечь и сожаления.