Три взгляда Владимира Корфа, или любви все возрасты...

      - Прежде чем спорить с женщиной, ты реши – ты хочешь быть прав или хочешь быть счастлив?       Романов с таким серьёзным видом разливал коньяк, будто от этого действия зависела вся его дальнейшая жизнь и карьера. Оболенский закатил глаза и отвернулся. Они спорили уже давно и Сергей смутно начинал понимать, что Саня и Николай правы, но соглашаться не торопился, чтобы эти два счастливца не начали ржать во всё горло по своему обыкновению. Бенкендорф гордо поставил на стол директора театра огромное блюдо с бутербродами.       - Вот, смотри и завидуй, Серёжка! Это мне Лиза сегодня наготовила, а ещё всё переживала, что не хватит на наши голодные рты. А ты споришь с женщиной. И с какой! – Бенкендорф прикрыл глаза и изобразил руками женскую фигурку, обводя ладонями все изгибы воображаемого женского тела.       Оболенский украдкой посмотрел на часы и заметил:       - Уже почти десять, где Андрей?       - Не переводи тему, а Андрюха сейчас будет, у него сегодня по случаю окончания сезона увольнительная. Варюха с Корфами уехала, всё охала и причитала над Анютой.       - А что произошло? – Бенкендорф оторвался от сервировки и озабоченно уставился на Романова.       - Не, Саня, всё хорошо, Анечка сегодня последний спектакль отработала. А ты же знаешь сколько прыжков и поддержек у них с Сашей в этом балете, вот Варя и распсиховалась, будто Аня шпалы укладывала, а не Китри танцевала. И Володя тоже переживает, с Сашкой чуть не поругался, – Романов хмыкнул и шлепком ладони закрыл бутылку с остатками коньяка.       - А Саня твой при чём?       - При том, что он Аню за живот трогает, – ехидно заметил Николай и мельком взглянул на молчащего Оболенского, – а там, как вам известно, потомок знатного рода в настоящее время проживает. Временно, пятый месяц уже, май на дворе, как ни крути. Вот не знает Володька, что его ожидает в будущем!       - А чего ему бояться? – пробурчал Сергей Степанович. – Можно подумать, что твой Саня часто Дашку на руках держит. Всё бабушка. Вот и у Корфов так будет. Только там вместо бабушки Александры бабушка Варвара будет.       Мужчины переглянулись и согласно кивнули. В этот момент дверь отворилась и в кабинет шагнули Забалуев и Корф-старший, смеясь и что-то быстро говоря друг другу.       - О, явились! Вы где были так долго?       Корф глянул на стол и весело потёр ладони:       - Не поверите, еле жену свою домой отправил! Пока не прошёл полный инструктаж на тему «что пить и что есть», она меня не отпустила, – всё также весело и громко проговорил Иван. – Эх, парни! Здорово, когда о тебе есть кому позаботиться, пусть даже и запрещают пить и курить! Скажи, Андрей?       - Конечно, Ваня! Я вот думаю, что моя Варенька, как каждая женщина в этом мире, иногда мечтает услышать от меня – «дорогая, тресни меня сковородкой по морде, а то я охренел совсем», а потом глянет так, что за душу берёт, и я готов и пылесосить, и посуду помыть, и бурчание её выслушивать, только бы услышать вечером - «Андрейка, иди спать, ты устал». И всё, – тихо закончил он и сел в кресло, – я весь ваш, берите меня голыми руками.       Мужчины молчали и каждый улыбался своим мыслям. Первым глубоко вдохнул и вышел из транса Романов.       - Ну, прошу к столу! Андрюха, ты сегодня дважды именинник – и день рождения, и «заслуженный». Предлагаю тост! Парни, за «народного», даёшь перспективу!       Зазвенели бокалы, все заговорили, стараясь перекричать друг друга, наперебой желая счастья, успехов и новых высот в творчестве. Затем наступила минутная тишина, и голос Бенкендорфа поставил точку в первом акте этой долгожданной встречи:       - Хорошо-о-о, – протяжно произнёс Александр Христофорович и медленно погладил себя по груди, – животворящий нектар!       Все согласно закивали головами, закусывая тоненькими дольками лимона.       - А о чём вы тут спорили? – проговорил Корф, садясь в кресло и оглядывая друзей.       - Да так, ерунда, – быстро проговорил Оболенский.       Корф кивнул и повернул голову к Бенкендорфу:       - Саш, что происходит?       - Ничего, Иван, всё как всегда! Этот, с позволения публики, баран, – и он указал головой на Сергея, – не хочет понять, что если женщина появилась в твоей жизни, и какая женщина – поверьте мне! – то нужно быть последним идиотом, чтобы её упустить!       - Да ничего я не упускал! – воскликнул Оболенский. – Я просто сказал ей, что…       - Ты не просто сказал, ты пытался поставить её на место! – прорычал Романов. – И не спорь! Мне Сонечка всё рассказала. В лицах! Скажите пожалуйста, какой большой директор! Ты вспомни себя, когда ты танцевал, Серёжа? Ты помнишь, как мы ломали стереотипы и начинали танцевать по-новому? Как нас ругали, а потом за это же мы с тобой звания получили? Почему же ты не дашь ей сделать что-то своё? Тем более это не простой преподаватель, это же звезда! Это имя! Да другой уже руки ей целовал, – продолжал горячиться Николай, – а ты? Серёжа, ты только вдумайся – Амалия де Воланж, звезда мировой величины, согласилась преподавать у тебя в училище, а ты ей рассказываешь, как надо танцевать! Ещё и в женском классе!       Оболенский молчал и угрюмо рассматривал своих друзей, которые разом заговорили, размахивая руками и обращаясь друг к другу, приводя примеры и соглашаясь с доводами, потом поднял руку и в наступившей тишине спокойно произнёс:       - Вы все забываете об одной мелочи. Мне 52 года. Слышите? 52! Что я могу ей предложить? Она молодая, ей всего 40, она вчера ещё танцевала! Она красивая, талантливая, она таких, как я, знаете где видала?       - Где? – не глядя на Оболенского, спросил Корф. Потом в полной тишине поднял голову и в упор посмотрел на друзей. Перевёл взгляд на Оболенского и почти с вызовом спросил: – Где? Ты, Серёга, в жизни своей никогда о семье не думал, всё танцевал, ездил, мир на колени ставил, прожил половину, а так и не понял, что такое простое человеческое счастье.       Телефонный звонок прозвучал резко, как выстрел. Романов схватил трубку и, не глядя на монитор, бросил:       - Я позже перезвоню, я сейчас не могу материться, – и отключил аппарат.       - Вас всех минула чаша горя, – продолжал говорить Корф, будто не слыхал ни звонка, ни ответа Романова, глядя куда-то мимо сидящих у стола друзей. – Вы не знаете, и дай Бог никогда не узнаете, что значит потерять любимого человека. Страшно потерять. Остаться одиноким, виноватым, раздавленным, без желания жить, – он помолчал и тихо продолжил: - Вы меня всегда ругали за то, что я Володьку баловал… А я ему жизнью обязан. Если бы не сын, ради которого мне пришлось жить… Я бы… – он хмыкнул и поднял голову, – да сдох бы я! Или спился. А если бы так произошло, так бы и не узнал, что бывают в жизни чудеса, что можно вдруг увидеть возле себя женщину, которая всю жизнь ждала тебя, которую ты не замечал, и которую ты вдруг так полюбил, что дышать больно.       Корф встал, молча открыл бутылку и налил себе немного коньяка, покачал бокал в ладони и залпом выпил. Затем шумно выдохнул и спокойно заметил:       - Оболенский, ты болван! И я тебе по секрету скажу, что цифирь, какую ты тут озвучил, ничего не значит. Ты, друг, просто не пробовал! Скажи, Андрей?       - Конечно, Иван, я за свои слова отвечаю, – и эта реплика Забалуева вдруг сняла напряжение и вызвала улыбки на лицах мужчин.       Оболенский тоже взял бокал и тихо проговорил:       - Я боюсь, – он оглядел друзей и продолжил: - Я же давно её… Ещё с моих гастролей во Франции. А она тогда отмахнулась и ушла. А сейчас смотрит на меня, а я боюсь.       Бенкендорф кивнул и тоже поднял бокал:       - Жить с женщиной, которую не любишь, Серёга, намного комфортней, спокойней и проще, чем с той, к которой пылаешь всеми цветами радуги. Поверь мне, я прошёл через это. Все капризы нелюбимой тебя волнуют мало. Если ей захотелось вишнёвого сока ночью, то спокойно идёшь на кухню и наливаешь в стакан имеющуюся там минералку с абсолютно спящей при этом совестью. А вот с любимой… Я Лизе ночью яблоки в супермаркет бегал покупать. И балдел, когда она их грызла, укутавшись в одеяло. Ты должен сделать первый шаг, Серёж, ты. И поверь, если женщина любит, она… – он прикрыл глаза и глубоко вздохнул.       - Если женщина любит — она прекрасна. Если женщина ненавидит – она опасна. Но если женщина безразлична, тебе ничего не поможет: ни деньги, ни власть, ни твое социальное положение, – закончил Романов и вопросительно посмотрел на друзей. Все кивнули и уставились на Оболенского.       - А что скажут окружающие?       - Когда не могут переплюнуть, стараются оплевать, – бросил Корф.       - А что скажут племянники? Я же у них один практически всю жизнь, после той автокатастрофы, – всё еще слабо сопротивлялся Оболенский.       - Не, вы слыхали? – весело перебил его Андрей. – Племянники! Наташка с Мишкой под крылом у Долг'оруких – они, кстати, звонили, всем привет! Сонечка скоро училище заканчивает, девочка выросла и, судя по тому, что она Николаю рассказала всю эту историю, её отношение к Амалии не просто хорошее, она искренне переживает за вас, Серёжка. Так что вперёд! Улыбайся! Один хрен, твои и её проблемы никого не волнуют, кроме вас двоих! Вот и живите так, чтобы жизнь, пиная вас, сломала ног'у! Или две! Отвечаю!       Все облегченно рассмеялись и потянулись к бутербродам. Раздалось удовлетворенное мычание голодных мужчин.       - Как мало мужику надо, однако, – вскоре протянул сытый Романов. – Саня, Лизавете большущее спасибо передашь. Андрей, а ты свой юбилей дома отмечать будешь?       Корф вскинул голову и поинтересовался:       - Варя, наверное, нас с Володькой за кухню ругает, да?       - Нет, она уже всё по-своему переделала, Г'ришкой командует, аж дым идёт! Он уже и тропинку к реке облаг'ородил, кусты на берег'у новые посадил…       - А зачем? – воззрился на Андрея Бенкендорф.       - А затем, шо внук наш там купаться будет, понятно? – и его подзабытый друзьями южный акцент вдруг перечеркнул усталость, забылся спор, грустные воспоминания, осталась радость от праздника, крепкой многолетней дружбы, планов на будущее и счастья от настоящего. А с возрастом и коньяк, и дружба становятся крепче, а любовь… Любовь всегда желанна. И года ей вовсе не помеха…       Эпилог. 2 года спустя       Владимир стоял у двери и старался громко не смеяться, уткнувшись лицом в Анин пиджак. Ему так хотелось подойти к жене, стиснуть её в объятиях, зацеловать, залюбить, но услышав начало истории, он решил её дослушать, и теперь, сгорбившись от еле сдерживаемого хохота, он слушал возмущённый голос тети Вари.       - И шо этот ваш огрызок щастя мне пристроил? Мы вчера пошли на море. Лиза с Катюхой, Наташка с пузом и я с Данькой. Спустились по нашей лестнице – помнишь? – я его и сумку поставила передышаться. Пока сумку поправляла, смотрю, возле меня шо-то тихо. А он вже возле старого кафе надыбал лужу, плюхнулся в неё, сидит и калапуцается в воде! В памперсах! И шо ты смеёшься? Я ж пёрла их потом до моря, как лошадь: малóго подмышкой, лужу в памперсе.       Аня открыто смеялась, завалившись назад на высокую диванную подушку.       - А шо он вытворил на днях? Ты Кефирчика помнишь? Ах, какой из него получился красивый собака! Так эта шелупень повадилась таскать из его миски кости! И шо ты думаешь? Он носит их по двору и прячет в Петиных нотах! Тот так орал! А Даня смотрит на него и бежит за новой порцией! Поверь мне, из этого ребёнка таки будет толк! Он переплюнет и дедов, и дядю! Он таки талантлив от рождения! В его возрасте так активно интересоваться нотами!       Владимир тихо снял туфли и сделал несколько шагов вперёд. В этот момент раздался Варин вопль:       - Данька, шоб тебя! Оставь Кефирчика в покое! У него нет запасного хвоста! Анечка, г'олубка, я тебе перезвоню!       Аня усмехнулась и медленно закрыла ноутбук.       - Здравствуй, любимый! – она потянулась к Володе и, схватив мужа за плечи, медленно опустилась назад. Владимир оперся на согнутую руку и уткнулся лицом ей в грудь, зацепил зубами легкую майку и спустил её вниз, обнажая сосок.       - М-м-м, я и не рассчитывал на такой десерт. Хотя так по тебе соскучился.       Аня распахнула глаза и, выгибаясь, тихо прошептала:       - Но сегодня утром мы с вами очень хорошо виделись.       - Хм, у меня молодой организм, он может скучать по нескольку раз в день…       И их закружил ураган нежности и страсти.       Вот уже неделю они были одни в большом доме. Тетя Варя и дядя Андрей уехали на юг, к морю, забрав с собой Корфов-старших и Корфа-младшего. Даниилу Владимировичу Корфу исполнилось полтора года и его бабушки с дедушками решили, что он должен побывать в городе своих южных предков. А заодно «подзаг'ореть и поправиться», как говорила тетя Варя. Аня наслаждалась тишиной и спокойствием, ежедневно получая отчёт о проделках своего сорванца по скайпу. Владимир отрабатывал последние дни после принятых экзаменов, в театре закончился сезон, шли обычные занятия и репетиции, солисты получили отпуска и Анна отдыхала. Скоро жизнь опять забурлит, закружит её в своем водовороте, но сейчас она будто перенеслась домой, к морю, где стояла жара, навевая на всех сон и лень. На всех, кроме её неугомонного сына. Этот карапуз, купающийся в обожании всех окружающих его взрослых, рос шустрым, добрым и любящим всех и всё. Он делился своим печеньем со всеми артистами балета, предлагал свои игрушки солистам и педагогам, помогал нажимать на педали пианистам и танцевал, неуклюже повторяя движения мамы и «дяди Сасы». Дочь «дяди Сасы» Дашка была старше его на целых полгода и иногда позволяла младшему Корфу побаловать себя соком и новой игрушкой, но относилась к нему несерьёзно, что, однако, совершенно не отражалось на его отношении к ней. Живущий в атмосфере всеобщей любви и нежности, он так же одаривал всех людей вокруг него своей радостью и неунывающим настроением. Теперь в этот круг любимых и нуждающихся попали его многочисленные южные родственники, что несказанно радовало его и иногда немного раздражало окружающих. Но видя эти наивно распахнутые глазёнки, сердиться на него было совершенно невозможно, поэтому все вздыхали после очередной его проказы и ждали следующую. В том числе и Кефирчик.       Володя вышел из душа и прыжком плюхнулся на постель, уткнувшись лицом в подушку и положив руку на Аню. Затем быстро поднял голову и поцеловал её в живот. Она тихо рассмеялась и взъерошила ему волосы на затылке.       - Ты такой же, как и твой сын.       - Мелкий и проказливый?       - Нет, нежный и любимый. Как прошёл день?       Владимир перевернулся на спину, сел и облокотился на подушки, обнимая жену и прижимая её к себе.       - Всё нормально. Экзамены закончились, сегодня выпускной у Сергея Степановича состоялся. Я так понимаю, что Соня, Пашка и Лиза с Катей останутся у вас в театре. Сашка звонил, сказал, что они блестяще танцевали. Он, кстати, с Машей и Дашей тоже к вашим едут где-то недельки через две. Наташке полезно будет посмотреть на то, что её ожидает зимой! А Андрей Петрович поупражняется, как с детьми нянчиться!       - Там мама с папой помогут. Помнишь наше море? Знаешь, а давай тоже махнём на юг, а?       - Давай, только чуть позже. Я закончу все дела на кафедре, а все как раз освободятся. Отпуска в этом году практически у всех одновременно, так что твоим весело будет, только Оболенские чуть задержатся, у Амалии Людвиговны новый набор, она теперь полностью за девчонок отвечает.       Аня вздохнула и закрыла глаза.       - Аня, ты что? Что случилось?       Анна покачала головой и вдруг прижалась к мужу, крепко обнимая его и горячо зашептала ему на ухо:       - Если бы ты знал, как я скучала за всеми, когда только попала сюда в училище. Если бы ты знал… Я не плакала, я много работала и училась, а мне так хотелось, чтобы приехала мама… тётя Варя… чтобы я опять была дома… чтобы меня пожалели… накормили вареньем и пирогами… чтобы меня любили. А я была одна...       - Ну что ты? Ну? – Владимир прижал её к себе, поглаживая по плечу и целуя в макушку. – Если бы этого не было, ты бы не стала Анной Платоновой, мы бы с тобой никогда не познакомились, и я бы никогда так и не узнал, что это такое – любить.       Аня подняла на него свои грустные глаза и тихо прошептала:       - Правда?       - Правда. А так всё прекрасно устроилось. А главное, что ты со мной, а большего я не хочу. У меня всё есть – ты, сын, отец и тётушка, мои друзья, масса родственников, работа, дом, машина, в конце концов. И больше мне ничего не надо!       - Вот как? А помнится, что кто-то хотел ещё кое-что…       - Что?       - Вспомни, ты говорил, что я должна стирать твои рубашки, готовить тебе еду и родить сына и дочь, если я не ошибаюсь.       Владимир внимательно посмотрел в лицо жене, прищурил глаза и расплылся в улыбке.       - Аня, правда?       Она кивнула, игриво поджав губы.       - Да, Володя, я не смогу танцевать новогодние спектакли. Вместо меня Александра Фёдоровна готовит Катю Нарышкину. Я, скорее всего, буду закрывать зимний сезон.       Корф прикрыл глаза, судорожно сглотнул и вспомнил слова дяди – «но твой третий взгляд может быть фатальным». И он был прав. Это судьба. Осталось дело за малым – придумать имя дочери. Сын Даниил, может, дочь Елена? Конец.