Три взгляда Владимира Корфа, или любви все возрасты...

      Он ходил по залу, поминутно поглядывая на табло. Время прилета 19.05. Ничего не меняется, но почему же так медленно тянется время, ни на секунду не приближая его к Анне. Вот уже три недели, как она уехала с театром на гастроли в эту самую Финляндию. Они перезванивались, вечерами болтали по скайпу, но видя на экране монитора её уставшее лицо, Владимир старался долго её не задерживать, чтобы она могла отдохнуть и выспаться. А это в её положении было главным. Ведь их малышу уже было два месяца. Владимир перерыл весь интернет и узнал, что у его сына уже есть ручки и ножки, бьётся маленькое сердечко, появляются глазки и ушки. И хотя по самой будущей маме ничего такого видно не было, но его папа знал, что малыш скоро услышит его и даже будет двигать малюсенькими пальчиками.       Владимир вздохнул и в сотый раз посмотрел на табло. 19.05. Три недели… Три недели без жены. И как он раньше спокойно сидел в библиотеке, читал лекции, разговаривал со студентами? А сейчас его всё раздражало – и тишина, и шум, и вопросы, и ответы! Всё! Владимир усмехнулся – будто это он беременный, а не Анечка. Хотя… Первая беременность – это испытание и для мамы, и для папы. И для родственников. Скорее бы Лиза родила, тогда все имеющиеся в запасе дедушки и бабушки переключат своё внимание на мелочь по фамилии Репнина и немного оставят их с Аней в покое. Хотя… не факт. Тётя Варя звонила каждый день, она требовала отчёта во всем – что ели, что пили, как спали, куда ходили. Александра Фёдоровна, узнав об Аниной беременности, тотчас же составила график репетиций и целый комплекс упражнений для нормальной работы и будущего быстрейшего восстановления, постепенно вводя в репертуар новых солисток Наталью Репнину и Катю Нарышкину. Но если насчёт Кати все было более-менее ясно, то вот Наташино будущее в театре Романова было весьма туманным. И всему виной один скромный молодой скрипач в очках, что звонил, писал, присылал короткие, но нежные сообщения, от которых Наташка млела и полыхала как маков цвет. Романовы удрученно качали головой, но согласно пожимали плечами. Молодость! Куда от неё?       Приятный женский голос проворковал, что самолёт наконец-то приземлился. Владимир подошёл ближе к дверям и через головы встречающих старался рассмотреть пассажиров, прилетевших этим долгожданным рейсом. Какие-то молодые люди в строгих костюмах с чёрными портфелями, одинаковые, будто их всех штамповали на заказ, девушки странной наружности – не то студентки, не то путешествующие бездельницы, аккуратные старички-туристы. Где же Аня? И вдруг она появилась в проёме двери – весёлая, улыбающаяся, с волосами, убранными в хвост, что мило качался в такт её шагам, в серой шубке и чёрных брючках, которые она покупала специально для этой поездки. Аня повернулась назад и что-то со смехом произнесла. Владимир вытянул шею и за её спиной увидел Сашку, который что-то кричал в телефонную трубку, придерживая сумку на плече.       Владимир шагнул вперёд и Аня увидела его. Она на миг остановилась, а потом сорвалась с места и с разбега прыгнула в его объятия, обхватив его руками и ногами. Владимир обнял её и замер, наслаждаясь этим первым мигом близости любимого человека. Он повернул голову и коснулся губами её уха.       - Знаешь, – услышал он тихий шёпот, – а Машка девочку родила. Сашка чуть с ума не сошёл в самолёте. Даже со стюардессами поругался, когда его попросили телефон отключить, – она помолчала, а потом уткнулась носом в его волосы на виске и тихо закончила: – Я так скучала, Володя, так скучала, что плакала по ночам. Там холодно, а меня по утрам так тошнило, а я одна, и тебя нет рядом, а они ничего не понимают, а я…       Владимир сдавил её руками и мягко перебил:       - Тихо, тихо… Ты здесь, со мной, сейчас поедем домой, там тепло, хорошо, уютно. Но, Ань, есть одна заковыка…       Анна испуганно глянула ему в лицо и вопросительно подняла брови.       - Понимаешь, малышка, если ты так и будешь висеть на мне, как коала на баобабе, то я не смогу вести машину. Да-да, – закивал он головой в ответ на широкую улыбку жены.       Аня сползла вниз, шутливо чмокнула Владимира в щёку и сделала шаг в сторону.       - Ну, нет, дорогая, – вдруг услышала она, – не так быстро, – и в следующий момент муж прижал её к себе и, наконец, поцеловал.       Она вцепилась в его куртку, отдавая всю себя этому сильному, умному, красивому, нежному и желанному мужчине. Самому любимому и родному. Володе…       Романов влетел в свой кабинет, что есть силы грохнул дверью. Нет, его точно сглазили! Всё кувырком! Он остановился посреди кабинета, сцепив зубы и сжав кулаки. Главное, не показать Сашеньке свой гнев и растерянность. Она возилась с родившейся малышкой, хлопотала, грела молоко, пеленала и агукала, будто бы малышка была её дочерью, а не внучкой. Маша получала дочь только для кормлений, а когда бабушке всё-таки приходилось уходить на работу, то она каждые полчаса рапортовала о том, как Дашенька покушала, как спит, как машет ручками, как капризничает. Саша, как строгий муж и отец, поначалу сердился и выговаривал ей, что та абсолютно избалует девочку, но когда увидел растерянное лицо своей мамы и то, как она нежно положила малышку в кроватку, будто оторвала от себя самое родное и дорогое, разрешил всё. В конце концов никто не знает, что ожидает эту кроху в будущем, так пусть её побалуют сейчас, пока она совсем маленькая и ещё так сладко пахнет молочком.       Итак. Проблема с ведущей балериной неожиданно решилась как бы сама собой, когда в театре появилась Анечка. В концу сезона она оставит сцену, но к новогодним спектаклям будет в форме, так пообещала Сашенька, а она в этом знает толк – сама вышла на сцену через два месяца после рождения сына. Пока Аня будет в вынужденном отпуске, её заменят Наташа и Катя. Правда, Наташка как-то серьёзно настроена переехать к брату на юг. Ха, знаем мы этого «брата»! Андрей Петрович на порядок обогатил телефонные компании своими звонками и сообщениями. С танцовщиками тоже всё более-менее ясно – Сашка в прекрасной форме, через год можно будет постепенно вводить Павла, новый парень Алексей Седой, которого Сашка увидел на выпускном у Оболенского, трудится как негр на плантациях, из него может получиться чудесный солист. Скоро подрастут Екатерина и Елизавета, если будут работать, то тоже в статистках долго не задержаться.       Романов не заметил, как за мыслями и рассуждениями оказался в своем кресле и откинулся назад, закрыв глаза и заложив руки за голову. Танцовщиков хоть отбавляй, педагогов тоже, даже директор на месте. Осталось дело за малым. Дирижёр! Где он найдёт такого, как Аристарх? И друга, и помощника, и советчика, и прекрасного музыканта и дирижёра? Его болезнь – как гром среди ясного неба! Но ведь ничего, абсолютно ничего не предвещало такой беды. И вот – больница, операция и совет врачей на некоторое время уехать из холодного северного климата к тёплому южному морю. А кто его заменит? Где он возьмёт такого же?       За дверью что-то грохнуло, послышалось приглушенное ругательство и тихий звон осколков. Ну чудесно, ко всему прочему кто-то ещё и угробил фарфоровую вазу, что стояла на столике в коридоре. И с гарантией до сотой процента можно предположить, что это либо Серёжка, либо Саня. Кроме этих двух слонов без приглашения к нему редко кто заглядывает.       Дверь медленно отворилась и в щель просунулась бессовестная рожа Бенкендорфа.       - Саня, ты случаем не в курсе, что там такое грохнуло в коридоре?       - Николай, ты не поверишь, у меня случилось озарение: я видел будущее!       - И что там в будущем?       - Ты покупаешь новую вазу.       - Ну, я так и думал. Тебя чего опять принесло?       Присутствие друга немного успокоило Романова, Сашка всегда находил нестандартные решения всех проблем и вопросов. Бенкендорф, оценив обстановку и видя, что Романов не орёт и не подпрыгивает до потолка, смело зашёл в кабинет.       - Ты чего такой смурной? Случилось что? А то твоя прическа навевает мысли о скором суициде.       - А, у меня сегодня вместо головы кубик Рубика. Ни хрена не складывается, зато всё ярко и красивенько.       Бенкендорф уселся в свое любимое кресло, вытянул ноги и сложил руки на животе.       - Давай живописуй, попробую помочь, – пробурчал он, после чего прикрыл глаза и глубоко вдохнул. – Устал я что-то, Николай. После того, как Аня к Володьке переехала, домой идти не хочется – холодно и одиноко.       Он помолчал, потом опять вздохнул и открыл глаза:       - Давай выкладывай, что у нас плохого.       - Сань, Аристарх уходит.       - Как он?       - Нормально, только эскулапы советуют уехать на юг, к морю.       - И что тебя так взбеленило?       - Как что?! – заорал Романов, потом мельком глянул на дверь и тихо продолжил: – Как что? Ты понимаешь, что я без постановщика и дирижёра остаюсь?       - Не ори, у меня прекрасный слух. Тоже нашёл проблему – поменяй его, и все дела.       - Ты знаешь, иногда некоторые ситуации вызывают у меня устойчивое желание нарушить целый ряд статей Уголовного Кодекса. Сейчас именно такая.       - Кровожадный ты наш, – тоскливо произнёс Бенкендорф. – Не дослушал, а уже в покойники меня записываешь, – и он умолк.       Романов внимательно присмотрелся к другу. А Сашка действительно устал. Лицо серое, осунувшееся, мешки под глазами, губы крепко сжаты в узкую полосу, виски седые и дышит как-то тяжело.       - Саш, с тобой всё нормально? Может тебе съездить, отдохнуть…       Бенкендорф усмехнулся и так же тихо проговорил:       - Куда, Николай? От себя, дорогой, никуда не убежишь. Да и что я там, на отдыхе, делать буду? Ты же знаешь, что я могу бездельничать ну день, ну два, а потом? Я ж взвою от скуки!       - Понимаю. Я тоже не могу долго без дела шарахаться. И всё же…       - Николай, звони Андрею.       - Какому Анд… Ты точно думаешь… Саня, тебе кто-то когда-то говорил, что ты гений?       - Да, и неоднократно! Или ты думаешь нам с тобой «заслуженных» за наши творческие изыски дали? Не тут-то было, друг ситный, меня наградили за гениальность, тебя по ошибке.       - Согласен! А Андрюха, ты думаешь…       - Если не он, то Варенька…       - Чего?       - Вот говорю же, по ошибке тебе звания дают! Анечке скоро рожать. Как думаешь – достаточная причина, чтобы Варя тут оказалась, возле своей любимицы? Аня с Володей няньку, что поискать надо, получат, ты дирижёра, Сашка твоя подругу назад вернёт, а ещё нас всех кормить отменно будут. Это к гадалке не ходи. Может, и мне веселее будет…       Бенкендорф умолк и уткнулся взглядом в портрет Петипа, что висел над диваном. Вдруг образовавшуюся тишину разорвал телефонный звонок. Романов ругнулся сквозь зубы, схватил телефонную трубку и удивлённо поднял брови.       - Слушаю, Елизавета Андреевна… Понял… Да, хорошо, я передам Саше… Конечно, конечно, он на репетиции в классе, а Александра всегда требует, чтобы телефоны были отключены… Конечно, спасибо, я сейчас зайду… Да, да, конечно… – он выключил телефон и извиняющимся тоном попросил Бенкендорфа: – Саш, подождёшь меня? Мне в пошивочный цех надо спуститься, там какая-то проблема с костюмами к «Дон Кихоту».       Бенкендорф встал и подтянулся:       - А схожу-ка я с тобой, Николай, уж больно давно я не видел шедевров от твоих мастеров.       Они быстро поднялись и, переговариваясь, скоро вошли в мастерскую. Разноцветные ткани, груды пушистых балетных пачек, запах утюга и клея, мерный стрекот швейных машин и тихая музыка… Александр Христофорович улыбнулся и вдохнул полной грудью густой тёплый воздух настоящего театра. Романов разговаривал с какой-то женщиной. Невысокого роста, в синем рабочем халате, облегающем чудные аппетитные формы, тёмные волосы до плеч, ровный нос, открытый лоб, пухлые губы. Фу, чёрт, аж жарко стало! Натопили так, что лоб уже мокрый.       - Саш, с тобой всё в порядке? – раздался голос Романова, и его собеседница повернулась к Бенкендорфу, мимолетно улыбнувшись и глядя на него огромными глазищами. Романов, обеспокоенный состоянием друга и его недавними жалобами на жизнь, жестом извинился и шагнул к Александру Христофоровичу. – Саш, ты что? Плохо, что ли?       - Нет, просто жарковато тут у вас. А ты меня не хочешь представить?       Романов удивлённо приподнял брови, усмехнулся и, повернувшись к молча стоящей красавице, церемонно произнёс:       - Разрешите представить, Елизавета Андреевна Бибикова. Александр Христофорович Бенкендорф, – после чего сделал шаг назад и с удивлением смотрел, как двое уже немолодых людей вдруг смущённо кивнули друг другу и несмело улыбнулись. Ну, предположим, с Лизой-то всё ясно, но Сашка-то, Сашка! Вот это номер! Кто бы мог подумать, что в этом цинике и пересмешнике ещё сохранились нежность, доброта и умение краснеть?       Романов вышел из мастерской, оставив Бенкендорфа пить чай, прикрыл за собой дверь, отрезая шумный цех от тишины спящего театра, и весело потёр ладони. Надо срочно рассказать всё Сашеньке! Он оглянулся по сторонам и вдруг подпрыгнул и сделал бризе, после чего приземлился, скрестив стопы в классической позиции, и с серьёзным видом пошел к репетиционным классам.