Only you

На утро всегда тяжелее всего. Этот его взгляд: не осуждающий, не колкий и не холодный, но такой родной и сочувственный. Он, наверное, так и не спал этой ночью, хоть и лежал тихо, не выдавая своего бодрствования. Во сне он не кашляет, не ворочается, не всхлипывает и не болтает. Будто кукла. — Как ты? — спрашивает Брайан, протягивая мне упаковку аспирина и наполняя у раковины стакан холодной водой. В этот момент я полюбил его ещё сильнее, сказать честно. Нет, по утрам он никогда не лезет с нотациями, зная, как плохо мне бывает: и физически, и морально. Он просто готовит завтрак, в котором я ковыряюсь вилкой, но так и не съедаю, наливает мне кофе, обеспечивает таблетками. Когда мне лучше — разговаривает со мной на отвлечённые темы, никак не затрагивающие ни алкоголь, ни мою беспорочную половую жизнь (а он хочет это обсудить: я знаю по тому сожалению, с которым он смотрит на синяки на моей шее и запястьях); когда же мне совсем отвратительно — молчит, сидя рядом. Он то ли обладает каким-то сверхъестественным уровнем эмпатии, то ли я так сильно выдаю свои эмоции — он всегда меня понимает. — Плохо, — отвечаю я, выпивая сразу три таблетки обезболивающего и целый стакан воды. Забавно, но при нем я как раз и научился не ругаться. Нет, конечно, в любой другой компании, даже в присутствии там Брайана, я бы смачно и куда более емко выругался бы на такой вопрос. Но наедине с ним я никогда не сквернословлю. Просто хочется, чтобы между нами было что-то личное, что-то исключительное: да хотя бы моя речь без мата. На самом деле, я не думаю, что для него разница между тем, какой я в компании и тем, какой я с ним наедине, ясна и понятна, но, возможно, что-то на подсознательном уровне он понимает. Он ведь умный. Иногда даже пугающе умный. — Роджер, хочу с тобой поговорить, — сказал Брайан. Затем он сел за стол и взглядом пригласил меня сесть напротив. Я сразу понял, что он собирается сообщить что-то важное, по этому обращению: он сказал «Роджер». Для него я кто угодно: Ро, Род, Блонди — когда он хочет позлить меня. Но Роджер — лишь в редких случаях. И это не могло не напрягать мой размягченный похмельем мозг. — Что такое, Бри? — стараясь казаться непринужденно, хотя внутри все так и шепчет, что зря я пытаюсь себя обмануть. — Что ж, — он явно собирался с силами, — помнишь, два месяца назад я заходил за тобой в университет и разговорился с твоей однокурсницей, Хельгой? Я покивал, хотя в груди все сжалось в мерзкий, плотный комок из жгущего чувства предательства, леденящего чувства одиночества и липкого чувства паники: они все были одинаковы не оправданы и одинаково сильны. — Да, — как можно бодрее ответил я, стараясь не отводить взгляда, чтобы не выдать своих настоящих эмоций. В этом я преуспел уж точно. — Я знаю, как ты реагируешь, когда у меня кто-то появляется, поэтому я не стал говорить сразу, чтобы быть уверенным в том, что на неё можно надеяться, что она не похожа на тех, с кем я раньше был. Я искренне обожаю и в то же время терпеть не могу его витиеватые реплики с десятками лирических отступлений, объяснений причинно-следственных связей и сложных слов, к которым, однако, довольно трудно найти более простые синонимы. В этом я сам каждый раз убеждаюсь, когда говорю о чем-то с людьми, далёкими от мира науки, пытаясь на более-менее человеческом языке им что-либо объяснить. Вот и сейчас: обилие слов слишком давит на мозг, но если в них мало-мальски вслушаться, то понять гораздо легче. Что я и делаю. И нет бы сказать: «Роджер, заканчивай со своими намеками, у меня девушка есть». Он пытается разложить все по полочкам, потому что по-другому не умеет. — Вы встречаетесь? — спрашиваю я и пытаюсь выжать из себя хоть тень улыбки. — Да, — Брайан кивнул, — всего две недели. Я не мог больше молчать, потому что эта женщина, она… Она замечательная. — Да что ты. Ну, это хорошо, — резюмировал я. — Я рад за тебя, Бри. И я на самом деле рад. В первую очередь, он мой лучший друг, и обычно лучшие друзья рады таким вещам. Я сейчас искренен: Брайан достоин того, чтобы быть с человеком, который может дать ему что-то, который может позаботиться о нём. А я знал, что Хельга может. Честно говоря, они даже внешне были похожи: Хельга была высокой девушкой, за счёт худобы не выглядящей на свой возраст, с очень приятными, хоть и мелкими, чертами лица. Она ничем не отличалась внешне от тех девушек, мимо которых я каждый день прохожу на улице, и это, видимо, его в ней и привлекало. Она всегда была молчалива, ни разу не ответила на неумелые заигрывания со стороны однокурсников, никогда не участвовала в ругани и больше напоминала декорацию, массовку, нежели живого человека со своим спектром эмоций и личной жизнью. Наверняка, о Брайане малознакомые люди думают в точности так же. Более того, я практически уверен в том, что она, скорее всего, принадлежит к тому типу женщин, которые предпочитают оставаться «за кадром», то есть за своим сильным мужчиной. Я, конечно, много раз зарекался судить о людях, не зная их, но она, будем честны, не особо смахивает на последовательницу Валери Соланез. Именно такая, как она, Хельга, нужна была Брайану. Так уж получилось, что я не подхожу ни по полу, ни по характеру. Да, я ворчливый, своенравный и, к тому же, безумно вспыльчивый придурок, который может и подраться, и поспорить, и железно настоять на своём. И как бы я ни хотел измениться, это будет бесполезно, да и вряд ли получится по одной простой причине: я не умею меняться. Я допиваю свой кофе, по-прежнему слегка улыбаясь. — Останешься до вечера? — спрашиваю, уже, в принципе, зная ответ. — Ну, — тянет Брайан, — вообще-то, я сегодня пригласил её на ужин, и мне, по идее, надо уйти в четыре. . — Так рано? Я смотрю на часы, на которых доходит два часа дня, и вздыхаю. — Мне надо привести себя в порядок и немного вздремнуть… Я почти не спал, — неловко объяснил он. — Да, конечно, — согласился я. — Знаешь, иди сейчас. Правда, я в порядке. Брайан посмотрел на меня, пытаясь понять, как должны звучать эти слова, потому что все, что я сейчас говорю, звучит одинаково — доброжелательно и как-то пусто. Затем, не заметив ничего подозрительного, кивает. — Хорошо, — наконец одобряет Брайан. — Я позвоню ближе к десяти, если будешь дома. Постарайся умирать не слишком сильно. Я усмехнулся, и это откликнулось жуткой мигренью в висках. — Ничего не обещаю, — честно ответил я. — Вот и умница, — улыбнулся Мэй и пошёл в коридор. Я никогда его не провожаю: слишком много слащавых мыслей и желаний начинает лезть в голову, что-то вроде поцелуя в щеку или поправления пальто. Поэтому остаюсь на кухне и смотрю в свою кружку, пытаясь выявить из кофейных остатков какую-то картину. На дне осела лишь полупрозрачная чёрная жидкость — кофе-то был растворимым. Какое-то конкретное предсказание из этого, конечно, сложновато завернуть, но зато это вполне напоминает моё будущее с таким образом жизни. Пару часов я пытаюсь отвлечься: включаю и выключаю телевизор, который заполонили политика, новости и мультфильмы. И я бы скорее смотрел последнее, нежели очередные тревожные вести, от которых на душе остаётся неприятный осадок. Потом, не вдумываясь в содержание, читаю книгу и, наконец, фальшиво играю на расстроенной акустике, которую не доставал уже пару недель, все внимание обычно обращая к барабанам, которые находятся теперь в студии. А в голове — ни мысли о музыке, увиденном или прочитанном. Хочется двух вещей: не быть одному и напиться, чтобы просто забыться. И все равно, что сегодня Брайан не сможет меня забрать. Я просто напьюсь до беспамятства и буду гулять до утра. Поэтому наскоро умываюсь, одеваюсь и выхожу из квартиры.