Only you

Говоря по правде, я мало чего боюсь. Я не впечатлительный, поэтому, посмотрев фильм ужасов, не шарахаюсь тёмных углов и внезапных звуков в пустой квартире. Услышав по радио сюжет о вреде курения или увидев телевизору жертву туберкулёза, я не пытаюсь бросить курить, не беру сигареты в руки с опаской. Я даже водить могу в состоянии опьянения, не боясь, что это может стоить мне жизни. Страх — это то, при помощи чего нас контролируют. Или мы сами себя контролируем, если умные. Так вот, к чему это я? Я начал ловить себя на мысли, что останусь один, никому даром не нужный. Когда-то меня перестанут хотеть, когда-то я выйду из возраста, в котором хочется пить, трахаться, пробовать что-то новое и искать себя. Я мысленно оглянусь и пойму, что ничего не стою. И это пугает гораздо сильнее, чем силуэт Фредди Крюгера в пустой комнате, который, скорее всего, окажется твоим торшером. А вот ничего не стоить — вот, что страшно. Я много пью сегодня. Бармен уже с настороженностью смотрит на то, как я опрокидыванию рюмку за рюмкой, затем бокал за бокалом, шот за шотом. Не думаю, что напивающиеся люди для него — это так ново, но тем не менее. Я поднял на него взгляд. Красивый, крепкий, невысокий, но и не ниже меня уж точно, молодой парень. Неподдельно приветливый. Небось, недавно здесь. — Почему жизнь — такое дерьмо несправедливое? — тихо спрашиваю я. Он не расслышал, наклонился ко мне и переспросил: — Вам вызвать такси? — Нет, я... Я говорю: дайте счёт, — достаю кошелёк и прикидываю, во сколько же мне обходится моя зависимость. — Извините, не расслышал с первого раза, — он виновато улыбнулся. Затем протянул мне чек, по которому я расплатился и пошёл в уборную. Здесь было на удивление чисто, зеркала были целы, а полы — сухие и не пахли мочой. А это уже несомненный плюс к статусу заведения. Подхожу к зеркалу, опираюсь локтями об умывальник и смотрю на себя. Растрепанный, пошатывающийся, сильно пьяный. Зрачки расширены до невозможности, затопив радужку и, кажется, блики тоже. Голова кружится, а фон будто плывет... Мне всегда это нравилось. Кто-то заходит следом, останавливается позади меня, закрыв за собой дверь. Я не могу должным образом разглядеть его, но он не шевелится. Медленно отхожу от раковины и иду в кабинку — мало ли что на уме у этого человека. Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за стену, пытаясь не упасть на пол. — Помощь нужна, душечка? — спрашивает мужчина, подойдя поближе ко мне. — Нет. Отвали. Пытаюсь отмахнуться, но лишь окончательно теряю равновесие и едва не падаю: меня удерживают его руки. — Не трогай меня, мудак! — закричал я, пытаясь вновь отбиться от него: естественно, тщетно. Паника начинает поступать волнами, застилая обзор чёрными пятнами. Он поворачивает меня к себе, хватает за запястья, и прижимает спиной к перегородке кабинки. Держит крепко, больно, и это понятно — с такими-то руками. Я не достаю ему, наверняка, и до плеча, а по весу отстаю раза в два. Настоящий мужлан. — Отпусти, блять! Урод! Я убью тебя! — яростно кричу, пытаясь ударить, пнуть, вырваться, укусить — сделать хоть что-то, чтобы он не тронул меня. Музыка орёт, и меня не слышно. Мне страшно. Мне очень страшно от мысли о том, что он может сделать со мной. И он делает. С силой подпирает локтем мою челюсть, пытаясь заткнуть. Чёрт, я готов разреветься здесь и сейчас. Я хочу сесть на пол, закрывшись руками, и заплакать, как в детстве. Но, конечно, не могу физически. — Пожалуйста, — прошептал я, проникновенно посмотрев в глаза. — Не будешь дергаться — больно не будет. А ещё раз заорешь... Он не договорил, но я его отлично понял. Повернул меня к себе спиной, прогнул в ней до боли и принялся раздевать, быстро и рвано, даже судорожно. Он наврал. Это больно. Мне больно уже тогда, когда он стаскивает с меня бельё, заламывает руки за спину, хватает то за волосы, то за запястья... Этот страх был чем-то из детства. Как испуг перед прививкой: ты знаешь, что это неизбежно, не смотришь в ту сторону, жмуришься, и в итоге тебе все равно больно. Глупое сравнение, но... Страх перед неизбежным всегда одинаков. Чувствую, как он начинает входить, и на глазах выступает влага. Неприятно и очень... Очень сухо. Все внутри как будто горит, заставляя вскрикивать при каждом толчке. Под конец я просто рыдаю. Затем сползаю на пол, наскоро пытаюсь подтянуть джинсы, закрываю лицо руками и бесшумно продолжаю плакать. Сколько я этого не делал? Пару лет точно. Все отвратительно тянет, даже страшно проверять, что теперь со мной. Боль, вроде, и не концентрируется в одном месте, а скорее распространяется по всему телу. Значит, это просто боль... Всего лишь одна из тысячей таких же приступов боли. С трудом выхожу из туалета, затем из бара, ловлю такси и вжимаюсь в сиденье. Называю таксисту адрес дома Брайана. По сути, что изменилось? Меня просто... Просто взяли. Это не первый раз. Я был против, но так ли это важно? Самовнушение не помогает. Чёрт с этим, да, мне никогда не было настолько плохо! Я ведь не шлюха, чтоб ничего не чувствовать во время изнасилования? Или... Или нет? И я начинаю успокаиваться. Сколько у меня было случайных связей, совсем таких же, в туалетах клубов, баров, иногда по несколько в день, но не больше одного раза с одним человеком. Я сказал, что я не шлюха? Я поторопился с выводами. На самом деле... Я не склонен к осознанному, слишком деструктивному самобичеванию. Просто теперь мне противны не некоторые мои поступки, теперь мне противен сам я: каждый, блять, миллиметр тела и каждая, каждая мысль. Отдаю деньги таксисту и подхожу к дому, а в квартире Брайана горит свет: вижу одно из немногочисленных светлых окон. Знакомая машина у подъезда. Он дома. Набираю давно заученный ключ и вхожу в подъезд. Тихо, тускло, шума из квартир не слышно. Иду наверх, путая этажи, и этот дом кажется мне настоящей ловушкой: со своими монстрами и дурманящим эффектом бесконечности. Наконец — железная дверь с номером пять А.— дверь в его квартиру. Стучу. Затем ещё раз. И ещё. И наконец кричу, чтоб он открыл мне. — Брайан! — зову я, уже не боясь никого разбудить. — Ну же, открой! Прислушиваюсь и... Слышу шум. И голоса. Один — его, такой глубокий и приятный, другой — женский, малознакомый, испуганный. И наконец мне открывают. Брайан! Буквально падаю на него, потому что ватные ноги совсем не держат. Я смотрю по сторонам: все ещё расплывчато, неясно. А чуть поодаль — она, Хельга. Высоченная испуганная девочка, будто впавшая в ступор. — Ох, приятель... — Брайан затаскивает меня в квартиру, ошарашенно что-то приговаривая. — Что это с тобой... Случилось? Я раскинул руками и пошёл в гостиную. Лёг на удобный, такой мягкий, такой прохладный диван, на секунду даже почувствовав себя чуть лучше. Они о чём-то говорили, затем хлопнула входная дверь — и голос Хельги стих. Брайан аккуратно присел рядом, глядя на меня, но ничего не сказал, пытаясь понять: сплю я или нет. — Прости, что помешал, — тихо сказал я. — Надеюсь, она все правильно поняла. — Тебя, Роджер, невозможно правильно понять, — усмехнулся Брайан. Я притянул его к себе за руку и подмял вниз, чтоб почувствовать тепло. Простого человека — единственного на всей планете, кому я могу доверять и кто не вызывает у меня отрицательных эмоций или воспоминаний. Как ни оглянусь назад — он всегда был рядом и всегда был на моей стороне, как какая бы скотина я себя ни вел и как бы ни поступал. Он, конечно, называл меня придурком, честно говорил, в какое же дерьмо я вляпался, но каждый раз вместе со мной искал выход. — Я, Брайан, я себя ненавижу, — шепчу ему куда-то в район груди, куда уткнулся носом. — Почему, Ро? — он спокоен и рассудителен. Как всегда. Вот только я ни слова ему не скажу. Я никому ни слова не скажу, и уж тем более ему. Потому что не хочу жалости. Я хочу быть для него развязным лучшим другом, который всегда крутится рядом, предлагает безумства и может выкинуть что-то, о чем потом будет жалеть не только сам, но и вместе с другими. А не жертвой.