Не жди Радугу после Грозы

***

Дом встретил меня тишиной. Не уютом, не спокойствием, именно тишиной, от которой в обычный день не дергаешься, а после больницы она кажется подозрительной, почти враждебной… Как будто стены знают, что ты вернулась не целой, и теперь выжидают, с какого места у тебя снова начнёт сыпаться всё по швам. Подъездная лампа ещё мигала где-то за спиной, пока Карина возилась с замком. Я стояла, чуть навалившись плечом на стену, и чувствовала себя не человеком, а плохо собранной конструкцией: вроде держусь, вроде стою, вроде даже могу переставлять ноги, но внутри всё хрупкое, неустойчивое, на честном слове и обезболе. Пакет с лекарствами шуршал у Антона в руке, ключ в замке поворачивался слишком громко, а собственное дыхание раздражало - тяжёлое, неглубокое, будто даже оно теперь давалось мне в долг. Карина открыла дверь, зашла в квартиру боком, придерживая меня за локоть так, будто я сейчас сразу красиво ебнусь мордой в пол. — Аккуратно, — буркнула она. — Один раз уже выебнулась. — Ну, спасибо, — тихо сказала я, переступая порог. — Да не за что. Я вообще сегодня сплошной луч света в вашей убогой драме. Я бы усмехнулась, но сил на это было меньше, чем на нормальный вдох. Рёбра тянуло тупо и нудно, будто внутри меня кто-то забыл кусок арматуры. Голова уже не плавала, как первые дни в больнице, где я пролежала чуть больше недели, но тяжесть никуда не делась. Мир не качался, нет. Просто всё ощущалось чуть дальше, чем должно было. Глухо и серо. Запах квартиры ударил в нос сразу, смесь пыли, парфюма Карины, сухого тепла батарей и чего-то домашнего. В прихожей всё было как всегда: маленький коврик у двери, узкий комод с вечно заваленной всякой мелочью поверхностью, зеркало, в котором я мельком увидела себя – бледную, с потухшими глазами, и лицом человека, которого хорошо потрепало не только физически. На вешалке висела Каринина шубка из чебурашки, дурацкая и смешная, рядом моя старая дутая куртка, забытая с прошлой недели. Такая обыденность должна была заземлять. Но вместо этого почему-то только сильнее било по голове: всё на месте, кроме меня. Антон занёс пакет с лекарствами и поставил его на тумбу в прихожей. — Там всё, что врач написал. Обезбол, мазь, ещё что-то от головы. Я чек сфоткал, если надо будет докупить, скажешь. — Спасибо, — сказала я. Он кивнул, как всегда спокойно, без лишней суеты. За это я, наверное, и любила людей вроде Антона. Они не лезут к тебе в душу с сапогами. Просто делают то, что могут, и не требуют медаль за человечность. В Антоне вообще было что-то редкое, он не создавал вокруг себя лишнего шума. Даже когда приезжал ночью в больницу по звонку Карины, даже когда таскал пакеты, ждал врача, заполнял что-то на посту, ругался с регистратурой, если надо было. Всё без позы: “смотрите, какой я хороший”. Просто делал и всё. Такие люди обычно не кричат о своей надёжности, они просто оказываются рядом, когда остальным уже не до тебя или, наоборот, слишком до тебя. Карина уже стягивала с меня пальто, недовольно цокая языком. — Всё, Романов, свободен. Дальше я сама. А то щас ещё начнёшь тут быть слишком полезным, и мне придётся за тебя замуж выйти. Антон криво усмехнулся. — Не льсти себе. — Ой, всё, иди уже, пока я тебя не запрягла ещё и суп варить. — Вот этого я как раз и боялся. Он посмотрел на меня ещё раз, мягче. — Если что-то нужно, пишите. В любое время. — Хорошо. Он кивнул и чуть улыбнулся. У них с Кариной всегда было так: как будто дерутся языками, но оба прекрасно знают, где у второго болит, и в нужный момент никогда не врежут всерьёз. Это была их форма нежности, кривая, хамоватая, но настоящая. Без соплей и фальши. Дверь за ним закрылась, и в квартире стало совсем тихо. Только я, Карина и это странное чувство, будто вернулась не домой, а в декорацию собственной жизни. В место, где всё знакомое вдруг перестало быть надёжным. Карина помогла мне дойти до комнаты. На удивление, без своих обычных подколов. Это, кстати, и пугало больше всего. Когда даже она не шутит каждые три секунды, значит, дело реально плохо. Мы прошли по короткому коридору мимо кухни. Там горела тёплая жёлтая лампа над столом, на подоконнике стояла ваза с искусственными пионами, которые Карина зачем-то купила весной и теперь гордо называла “эстетикой”. На столе валялась раскрытая пачка печенья, чашка с недопитым кофе и её блеск для губ, как всегда, в самых нелепых местах. В другой день я бы наверняка что-нибудь съязвила. Сейчас даже на это не было сил. Я села на край кровати и замерла, глядя на скомканный плед, брошенную книгу, зарядку от телефона, кружку на подоконнике с засохшим чайным следом на дне. Всё было на своих местах. Всё, кроме меня. Подушка лежала криво, на стуле висел домашний кардиган, на туалетном столике остались разложенные кисти, резинка для волос, крем, карандаш для губ. Жизнь, в которой я ещё вчера выбирала помаду и думала, успею ли на пары, смотрела на меня со всех этих поверхностей с каким-то даже оскорбительным спокойствием. Мол, ну что, вернулась? Молодец. А теперь встань и продолжай. Будто бы так можно. — Лечь поможешь? — спросила я тихо. — Ага. Подруга аккуратно откинула покрывало, поправила подушку и посмотрела на меня так, будто я сейчас должна была развалиться у неё на глазах. — Только без вот этих взглядов, — пробормотала я, устраиваясь удобнее. — Каких ещё “вот этих”? — Как будто я умираю. Карина фыркнула, но невесело. — Не умираешь. Но нервы мне сокращаешь знатно. Тоже, между прочим, форма насилия. Я закрыла глаза. Простыня пахла кондиционером, подушка – моими волосами и чем-то ещё, едва уловимым, домашним. Это должно было успокаивать. Но нет... Перед глазами опять вспыхнул свет фар. Рывок. Чужой крик, может, мой. И Игнат. Сбитое дыхание. Этот дикий, сломанный взгляд, который я не хотела вспоминать, но мозг, как назло, уже вцепился в него зубами. Я резко открыла глаза. — Дай телефон. Карина молча протянула его, уже заряженный. Я разблокировала экран и почти сразу увидела сообщение от Влада. “Доехал. Если не спишь, напиши, как ты.” Без сердечек и лишней нежности. Просто нормально. По-человечески. И от этого у меня вдруг сжалось горло. В памяти сразу всплыл больничный коридор. Белые стены. Автомат с кофе, который светился в углу так мерзко бодро, будто стоял не в травматологии, а в торговом центре. Карина тогда куда-то вылетела ругаться с медсестрой насчёт обезбола, Антон говорил с врачом, а Влад стоял рядом с окном. Просто стоял. Он не задавал десятки вопросов, не делал из моего состояния спектакль. Когда я вышла из палаты в туалет, держась за стену, он аккуратно перехватил меня под локоть, как будто это было самым естественным действием в мире. — Тебе нельзя одной ходить, — сказал он тогда тихо. — Я не одна. Я с сотрясением, — попыталась пошутить я. Он не улыбнулся сразу. Только посмотрел долго, слишком внимательно, будто пытался понять, я просто шучу, или на последнем издыхании держусь за сарказм. — Это, ведь, он виноват, да? — спросил он тогда тоже очень тихо. У меня внутри всё дёрнулось так резко, что я на секунду даже забыла, как дышать. Я могла бы тогда открыть рот и вывалить ВСЁ: что я снова поехала к Игнату, что снова позволила ему ВСЁ, что даже сама себе уже противна до рвоты. Но вместо этого я только покачала головой и ответила то, что ненавидела в себе больше всего: — ПОТОМ расскажу тебе все, ладно? Ложь это была или нет, до сих пор не понимаю. Скорее отсрочка собственной казни. Я просто не могла тогда ему все рассказать. Человеку, который смотрел на меня так, будто я всё ещё стою чего-то хорошего. Он не стал давить. Только кивнул. — Ладно. И всё. Никаких “почему” или “я имею право знать”. Он просто довёл меня обратно до палаты, помог сесть на кровать и отошёл. И именно обожгло сильнее любого прямого вопроса. Я несколько секунд тупо смотрела в экран телефона, потом быстро напечатала: “Спасибо, уже лучше.” Отправила. Карина, конечно, всё уже увидела. Она вообще в такие моменты была как спецслужба в халате. — Ну? — Что “ну”? Влад написал. — А ты? — Ответила. Она скрестила руки на груди и прислонилась плечом к шкафу. — Пиздец какой сюжет. Я прям в напряжении вся. Давай дальше. Что написал? Что ответила? Когда свадьба? Сколько детей планируете? — Кариш… — Ладно-ладно. Не бухти. Телефон коротко завибрировал. “Хорошо. Отдыхай. Завтра не буду тебя дёргать.” И всё. Никакого “можно я приеду”. Это почему-то тронуло сильнее, чем любые красивые жесты. Я отложила телефон на тумбочку и уставилась в потолок. Белый, с еле заметной трещинкой в углу, на которую я раньше никогда не обращала внимания. Сейчас даже она казалась важной. Наверное, когда внутри всё слишком громко, мозг хватается за любую херню, лишь бы не слушать самого себя. — Он адекватный, — сказала Карина так, будто закончила внутреннюю экспертизу. — Прям подозрительно адекватный. — Звучит как диагноз. — В твоём случае – почти да. Я всё-таки усмехнулась. Слабо, на выдохе. Потому что «нормальность» рядом со мной и правда выглядела экзотикой. Карина ушла на кухню, зашумела чайником, шуршала пакетами, ворчала на лекарства так, будто это они лично устроили мне аварию. А я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как усталость медленно разливается по телу тяжёлой, вязкой жидкостью. Где-то за стеной соседский ребёнок бегал туда-сюда, стуча пятками, на лестничной клетке хлопнула дверь, на улице просигналила машина. Обычный вечер. Обычная многоквартирная жизнь. В такие моменты особенно бесит, что мир не делает паузу, когда тебя чуть не размазало по дороге вместе с остатками самооценки. Телефон снова завибрировал. На этот раз сердце дёрнулось раньше, чем я успела подумать. Игнат. Я даже не открыла сообщение сразу. Просто смотрела на имя, будто от одного этого уже могло снова начать болеть всё внутри. Потом всё-таки нажала. “Как ты?” И ниже, ещё одно, через минуту: “Ответь хотя бы одним словом.” У меня пересохло во рту. Ни злости, ни облегчения, ни привычной дрожи в животе, которая обычно включалась рядом с ним раньше, как сломанная лампочка. Было что-то другое. Тяжёлое. Будто внутри меня все было уже забито под завязку, и для него там почти не осталось места… ЕГО стало слишком много даже в одном сообщении. Но тело, сука, помнило ЕГО в мельчайших деталях. Именно его присутствие – способность занимать всё пространство в голове даже тогда, когда он физически не рядом. Это всегда было самым страшным. Не то, что он делал, а то, как долго потом приходилось выковыривать его отовсюду… Я набрала: “Нормально.” Стерла. Набрала: “Уже лучше.” Стерла. Потом просто заблокировала экран и отложила телефон экраном вниз. Хватит. Сейчас любое слово в его сторону ощущалось как шаг назад. В ту же яму, из которой я себя вытаскивала по кускам. Карина вернулась с кружкой чая и села рядом. — Игнат писал? — спросила она, даже не делая вид, что это просто случайный вопрос. — Да. — И? — Ничего. Она поджала губы и кивнула. — Молодец. — От этого не легче. — Ну, знаешь, правильные решения не всегда бывают приятными. Я взяла кружку обеими руками. Чай был слишком горячим, но приятным. Жасмин, ваниль, что-то еще. Карина, как всегда, лечила всё подряд либо матом, либо чаем. Иногда и тем, и другим сразу. От горячего пара запотело лицо, и я вдруг очень остро почувствовала, как давно не была здесь по-настоящему. Не телом, телом я, конечно, бывала. Ходила по кухне, мыла чашки, жаловалась на усталость, спорила с Кариной о фигне, красилась перед зеркалом. Но мыслями я уже давно жила как будто в режиме ожидания какого-то нового удара. Всё было временным. Непрочным. Как будто в любой момент прошлое опять придёт и ткнёт меня мордой в тот же самый пол. — Мне стыдно, — сказала я. Она тяжело вздохнула, потому что мы снова вернулись в точку, где уже были. — За что именно? Выбирай. У тебя список богатый. — За всё. — Это не ответ. Я уставилась в кружку. — За то, что села к нему в машину. За то, что вообще позволила всему этому случиться. За то, что переспала с ним… За то, что Влад приехал в больницу, а я… — Я замолчала, сама не понимая, что именно хотела сказать. — А ты что? Я прокрутила в голове тот короткий разговор в коридоре. Его спокойный голос. Мой уход от ответа. И то, как стыдно мне стало уже потом, когда он уехал, не задав ни одного лишнего вопроса. Я не призналась. Не соврала. Просто снова оставила правду висеть между нами, как бельё на сквозняке. — А я как будто всё ещё там. Не знаю. Внутри. Будто это всё не кончилось. Карина молчала несколько секунд. Потом взяла у меня кружку, поставила на тумбочку и посмотрела прямо в лицо. — Оно и не кончилось, Вит. Я моргнула. — В смысле? — В прямом. Такие вещи не кончаются в один день. И даже после последнего разговора не кончаются. Ты слишком долго жила в этом дерьме, чтобы проснуться утром и стать новой версией себя. Не бывает так. Я сжала одеяло в пальцах. — А как бывает? — Бывает медленно. Знаю, это бесит, но, смотри. Сегодня ты не ответила ему. Завтра не встретишься. Послезавтра не позволишь снова залезть себе в душу. Потом ещё где-то сорвёшься, где-то поплачешь, где-то захочешь сама себе дать по ебалу. И вот так, по кускам, будешь вылезать. Я слушала её и чувствовала, как где-то внутри поднимается что-то вязкое. Не слёзы даже. Скорее усталость от самой себя. От того, сколько лет я ходила по кругу. От того, как много сил уходило не на жизнь, а на бесконечное внутреннее «латание» после чужих поступков, чужих слов и собственных ебанутых надежд… — Да уж, вдохновляюще. — Ага, знаю. Я умею пиздить реальностью.  Я всё-таки рассмеялась. И тут же поморщилась от боли в боку. — Тише ты, травматология на ножках. — Иди ты. — О-о, значит, жить будешь. Мы замолчали. Карина поправила плед на моих ногах, потом зачем-то передвинула со стула мой кардиган, потом снова села. Она всегда начинала суетиться, когда не знала, как помочь. В такие моменты в ней, как ни странно, становилось видно что-то очень девчачье, почти детское – растерянность, спрятанная за обилие матов и юмор. Мне стало от этого одновременно тепло и хреново. Потому что я понимала: напугала я её по-настоящему… Телефон ещё раз завибрировал. Мне хотелось не смотреть, просто сделать вид, что мира по ту сторону экрана нет. Но я всё равно потянулась. Снова Игнат. “Я приеду завтра.” У меня внутри всё похолодело. Без “можно?”. Просто как факт. Я смотрела на экран, и вдруг вместо страха пришло что-то другое. Резкое. Злое. Усталое до скрежета зубов. Сколько можно?! Сколько, блядь, можно решать, когда он придёт, когда заговорит, когда мне отвечать, когда мне вспоминать, когда мне дышать. Перед глазами вспыхнула палата. Его лицо. Слеза, которую я тогда увидела и тут же возненавидела себя за то, как сильно она меня тронула. Как будто даже в самый правильный момент, когда я наконец сказала “уйди”, он всё равно умудрился оставить внутри меня трещину. Я устала быть пространством, где всё должно вращаться вокруг его ебаной сложности. Пальцы сами начали печатать. “Не надо.” Я перечитала. Мало. Добавила: “Не приезжай.” Отправила раньше, чем успела испугаться. Секунда. Две. Три. Экран погас. Я выдохнула так, будто всё это время держала воздух где-то под рёбрами. Карина ничего не сказала. Просто посмотрела на меня, потом на телефон в моей руке, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на тихую гордость. — Ну вот, — сказала она. Я отложила телефон и легла глубже в подушку. Снаружи всё ещё шумел город. Где-то ехали машины. Кто-то возвращался домой. Кто-то ссорился. Кто-то трахался. Кто-то пил. Мир вообще не остановился из-за того, что меня чуть не размазало вместе с моим прошлым по лобовому стеклу. И, может быть, в этом было что-то правильное. Жестокое. Но правильное. Потому что жизнь, как выяснилось, не спрашивает, готова ли ты идти дальше. Она просто прёт вперёд. А ты либо тащишься за ней, матерясь и держась за швы, либо остаёшься лежать в том месте, где тебя когда-то окончательно разъебало. Я закрыла глаза. Но сон не шёл. В квартире было тепло. За стеной наконец заткнулись соседи. Я повернулась чуть на бок и тут же зашипела от боли. — Не спится? — тихо спросила Карина уже из дверного проёма. Я даже не заметила, когда она успела выйти и вернуться. В руках у неё было моё обезболивающее и стакан воды. — Ты похожа на привидение, которое хочет кого-нибудь укусить. Она подошла ближе, протянула таблетки. Я послушно запила их водой. — Посидишь со мной? — спросила я, сама не заметив, как тихо это прозвучало. Карина села прямо на пол у кровати, подтянув колени к груди, и опёрлась затылком о матрас. — Посижу. Я смотрела на её макушку, на светлые волосы, небрежно собранные резинкой, на тонкую шею, на выпавшую из пучка прядь. И почему-то именно в этот момент до меня наконец дошло, как сильно мне повезло, что я не одна. Что есть люди, которые приедут, приползут, дотащат, обматерят, укроют пледом, приготовят чай, скажут правду в лоб и не дадут мне снова красиво утонуть в собственной жалости. — Кариш. — М? — Спасибо. Она не обернулась. — Не начинай. — Я серьёзно. — Я тоже. Не начинай, а то я расчувствуюсь, и нам обеим станет противно. Я слабо улыбнулась. — У тебя ужасный характер. — Знаю. Поэтому я подхожу тебе идеально. И в этой дурацкой, обшарпанной, тёплой тишине мне вдруг стало чуть легче. Совсем чуть-чуть. Не как в кино, где после одной правильной сцены всё встаёт на место. Ничего никуда не встало. У меня всё ещё болели рёбра, голова, совесть и прошлое. Я всё ещё не сказала Владу правду. Всё ещё боялась, что Игнат не услышит моё “не приезжай”. Всё ещё злилась на себя за все. Но впервые за долгое время внутри не было этого привычного, липкого желания всё откатить назад. Вернуться. Исправить. Переиграть так, чтобы не было больно. Не было. Было только дикое, усталое, очень земное желание дожить до утра. А потом ещё до одного. И, может быть, в этом и была правда. Не в громких обещаниях себе начать новую жизнь с понедельника. Не в красивых речах о том, что всё позади. А в том, чтобы просто выдержать эту ночь. Не написать лишнего. Не открыть душу тому, кому нельзя. Не сожрать себя изнутри за всё сразу. Я закрыла глаза. И впервые за долгое время мне не хотелось ничего отмотать назад. Только выспаться.