Трещинами и осколками

У Каза перед глазами вспышками раздутые мертвые тела и зловещая усмешка брата; «посмотри, малыш, кем ты стал? разве таким ты в детстве быть хотел?» — Джорди щурится хитро с презрением, кричать хочется, а тошнота накатывает волнами. — Каз. Голос Инеж — непривычно хриплый и сдавленный — шелестом ветра меж воспоминаний пробирается, заставляя дышать. Дышать. Дыши, Бреккер, и никто из них не увидит твою слабость. — Каз? Призрак смотрит неловко, беспокойно; давай, Инеж, скажи, что веришь ему, что веришь в него, что он вас отсюда вытащит, как всегда, демжин же, сотни фокусов в рукавах узкого пальто. Не вытащит. Скрежещущий смех застревает в горле. Это последнее дело, Грязные Руки, последняя работа — и ты с ней не справился. Кровь тело покидает толчками, Бреккер раны ладонями зажимать не пытается, только трость сжимает сильней и сильней, чтобы в грязь не упасть (уже не поднимется), а клюв ворона на набалдашнике пальцы соскальзывающие режет, царапает (где твои перчатки, монстр?). — Инеж, я… Ему ей столько всего сказать бы. Ему бы ее за руку и к себе прижать, бархат кожи и шелк волос еще раз почувствовать, да только от мысли о прикосновении начинает тошнить снова. Он ей обещал, что справится с этим, чтобы она осталась. Увы. Он соврал. — Ты лжец и вор, Каз Бреккер, — Гафа словно мысли читает и держится за покрытое тканью плечо строго, не ниже, не выше. — Но я рада, что умру здесь с тобой. Как воин. — И никаких сулийских пословиц? И ничего о встрече в следующей жизни? В другом мире? Последнее, что слышит Каз, как Инеж смеется. Он когда-то хотел этот смех в банку закупорить и слушать, слушать, слушать. Так слушай вечно, пока падаешь в бездну.