1. Расколотые миры
16 ноября 2018 г., 18:23
Вышел из комы ночью Там, где храм на крови без крова. Капельницы в клочья — Жить начинаю снова. ©
Мир — темный, зыбкий и хрупкий, как дрожащая вода в глубокой луже, подернутой хрустким льдом. Трещит, распадаясь ломкими хлопьями под тяжестью чьих-то шагов — не то за стеной, не то в другой реальности, а может, только у него в голове. Игорь не помнит сейчас — ни авантюру с ограблением, ни несколько трупов на шахматных плитах пола, ни безумно-ненавидящий блеск Катиных глаз, ни две кровавые кляксы, сливающиеся в одну, — его кровь и кровь Вики. Не помнит, но это ему и не нужно сейчас. Игорь помнит единственно главное: Вику. Темно-каштановые спутанные волны волос, строго сжатые губы, прохладную бесконечность синих глаз оттенка утомленного космоса. Игорь помнит все: от первой встречи в сумрачной казенности стен отдела до тряски в салоне "скорой", когда она, измотанная, бледная, беспомощно прижималась к нему, бережно удерживая на руках дочь. И понимает вдруг: ее в последнее время в его жизни почему-то непозволительно, критически мало. Не считая утренних приветствий и вечерних прощаний, редких совместных выездов и ритуальных зеленых яблок у нее на столе, где кроме рабочих документов молчаливым укором и тягостным напоминанием выцветшая фотография Королева. Критически мало — запоздалое понимание саднит и ворочается в груди ледяным неподъемным комом. Критически. Виски острой болью простреливает — тьма перед глазами сгущается, достигая пугающего абсолюта. — Состояние критическое. Можем не довезти. Выстрелы. Пули. Вика. Кроваво-жуткая мешанина смазанных кадров, в мозгу коротящих яркими вспышками. — Вика... Залитый кровью пол, холодеющие пальцы в его руке, мутнеющая от боли и облегчения синева измученных глаз. В которых отражением — то единственно-важное и недостижимо-запретное, что случилось лишь раз. — Вика! — Горло рвет сдавленным хрипом; от затопившей боли пот на висках и немеют пальцы. В на секунду рассеявшемся мраке — выскобленные белизной стены, какая-то противно пищащая медицинская хрень и змеящиеся нити проводов. Что-то об пол с оглушительным звоном до стеклянного крошева, качка надвигающихся стен, черный провал беззвездного неба и отчаянно-горьким осадком — одно только имя.---
Ночной осенний воздух стынет криками — Валерию кажется, что больнее и быть не может: остаться лишним, ненужным, остаться вне наедине с невозможностью повлиять хоть на что-то. Оказывается, может — когда перед глазами битыми пикселями их ладони окровавленные, в последнем усилии сцепленные — неразрывно, отчаянно, насмерть. И в голове против воли банальной пафосностью расхожее выражение: "только смерть разлучит". У них не было "долго и счастливо". А вот "в один день" очень даже возможно. Симоненко почти не спит — в первые трое суток после случившегося было без "почти". Был истошный вой сирен, синими всполохами вспарывающих отсыревшую ночь, мельтешение белых халатов, позже — Аверьянов, Аня и кто-то еще у дверей операционных; "большая потеря крови" и пропахший лекарственными химикатами кабинет; пугающе-безжизненное лицо Вики и усталая ярость к гребаному мажору, снова — и может быть окончательно — разрушившему все вокруг себя. Потом были пропахшие хлористой едкостью лабиринты спутанных коридоров, бумажные стаканчики с безнадежно остывшим и совсем не бодрящим кофе, заплаканная Аня, накрытая курткой и задремавшая на плече у своего "плохого парня", расспросы замотанных врачей, деловито-затертое "шансов крайне мало" и всепоглощающая усталость, горчащая кофейным послевкусием и обреченностью. Одного практически не было — хоть какой-то надежды. Где-то в другой реальности остается раздраженный выговор недовольного самоуправством начальника, важность погон и работы, бессмысленно-едкая ревность — мир сужается до нескольких вычищенно-белых стен, ребристой скамьи в коридоре и плюющейся паром кофемашины в соседнем кафе. И Симоненко знает: если не будет Вики, всего мира не будет тоже.
