Любви чарующей мгновенье и счастье образом даря
25 ноября 2018 г., 19:38
Дни тянулись один за другим, мало чем отличаясь от своих собратьев, напоминая чем-то капельки росы, ну или же снежинки: внешне одинаковы, похожи, но если присмотреться — удивительно различны, уникальны.
Лермонтов и Пушкин проводили вместе много времени днём, когда Данзас уходил прогуляться, проветриться, набраться терпения.
Увлекательные беседы не давали заскучать, радуя своим разнообразием и необъятным количеством неиссякаемых тем, интересных обоим. Они могли беседовать о политике, литературе, погоде, моде, языках, внешности, науке и ни один разговор не был скучным, унылым, «тухлым».
Таинственное очарование, так поразившее их в друг друге, не позволяло чему-либо неприятному возникнуть в моменты эмоционального единения, когда разговоры ведутся взахлёб, с энтузиазмом, с перебиванием друг друга и выкрикиванием ответов.
Рассказывая друг другу о прошлом, настоящем, о своем мнении, они узнавали много новой и лично важной информации, которую бережно обдумывали ночами, улыбаясь глядя в потолок.
Один раз, Пушкин заметил листок, выпавший из внутреннего кармана Михаила и решился его прочитать.
Там оказался удивительно чарующий загадками и неясностью стих. Когда отошедший за стаканом воды, Лермонтов вернулся, он был встречен вопрос об авторе «сего прелестного стихотворения».
В ответ юноша скромно поведал, что это его стих, написанный им лично не далее как две недели назад.
Пушкин эмоционально воскликнул:
— Вы мне не рассказывали о своем творчестве, друг мой! А ведь мы общаемся уже больше двух с половиной недель!
— Прошу меня простить, — смутился новоявленный поэт. — Я не считал эту информацию столь важной для торжественного объявления, а для мимолётного замечания вскользь не было удобного случая, — он виновато потер шею. — Надеюсь вы не сердитесь на меня, Александр?
— Что вы, мой дорогой Михаил, я несказанно рад и невероятно удивлен этим знанием, но ни злости, ни обиды я не чувствовал и в помине!
— Я искренне рад, — улыбнулся в ответ Лермонтов.
На этом тема была закрыта только после ультиматума от Пушкина, в котором он настойчиво попросил почитать все стихи Михаила.
***
Видимо, в юноше ещё оставалось детское безрассудство, потому что, вопреки всему, он оставался с Пушкиным даже спустя полтора месяца. Предположительная «болезнь», как он назвал свое состояние, все чаще давала о себе знать, мучая ночными лихорадками и заставляя просыпаться в мучительной истоме. Но о причине думать не хотелось. Наверное, Лермонтов подсознательно понимал, что еще не готов к осознанию неизбежного, так быстро приближающегося таинственного факта. Время летело быстро и незаметно, Александр уверенно шел на поправку, порываясь ходить и делать все самостоятельно и слушаясь лишь Михаила, который умоляюще просил вернуться его в кровать и не мешать выздоровлению, ласково и нежно улыбаясь на исполнение просьбы. Константин, наблюдая за этим, лишь недоверчиво-насмешливо фыркал и притворно обиженно надувался: Пушкин не слушался его от слова «совсем». Общаясь с бабушкой письмами, в которых он сообщал, что не горит желанием в ближайшее время возвращаться домой, и отсылая некоторые новые стихи в газеты, он вел довольно скромную социальную жизнь, но его это вполне устраивало. Александр тоже не забывал о своем творчестве и решил написать запланированное продолжение к «Евгению Онегину», постоянно зачитывая отрывки глав юноше, на что тот возмущался, говоря, что ему будет интересней прочитать произведение целиком, нежели отрывками, и в отместку не говорил ничего о своей работе, Пушкин лишь знал, что это будет большим произведением. Вскоре, раненый поэт поправился настолько, что врачи разрешили ему выходить ненадолго на улицу и неспешно прогуливаться на окраине леса, расположенного недалеко за домом, а его невольный лекарь был только рад сопровождать его. Михаилу и Александру особенно нравилось гулять вечерами, приходя домой в то время, когда небо окрашивалось в предзакатно-яркие цвета. Это было волшебно, наполняло особой чарующей атмосферой, которая давала ощущение долгожданного счастья, лёгкого, как мимолётный флер романтики, прикосновения юной весны. Вечернее весеннее солнышко, с каждым днём греющее все сильнее, растаявший снег, лужи, в которых отражалось небо, чирикающие ласточки и прочие прилетевшие птицы радовали взгляд, поднимали настроение. Особенно сильно Лермонтова будоражили случайные прикосновения. Рукопожатие, затянувшееся на несколько секунд дольше положенного, летяще-ласкающее прикосновение чужих пальцев к своей ладони, кисть, нежно убирающаяся лезущую в глаз прядку. Эти мелочи вызывали ураган ощущений, электризовали нервные окончания. Восхищали и пугали. Однажды их прогулка затянулась и они только собрались возвращаться домой, когда на небе уже полыхало алое зарево заката. Ярко-оранжевые всполохи на бордово-кровавом небе завораживали взгляд. Не сговариваясь, они остановились недалеко от дома, наблюдая за чудесным явлением природы. Александр положил голову на плечо Михаилу, и тот рефлекторно запустил пальцы ему в волосы, перебирая рукой кудряшки, как давно мечтал. Солнце уже скрылось за горизонтом, а последние яркие цвета бледнели, исчезая и пуская на свое место темно-синее небо с бриллиантно-блестящими искорками звезд. Лермонтов приобнял чуть закоченевшей от долгого времяпрепровождения на улице рукой разомлевшего от приятных ощущений Пушкина. — Александр, думаю нам пора домой, уж ночь на дворе, — заметил юноша. — Да, да, конечно, — проворчал тому в плечо поэт. Ему не хотелось размыкать эти объятия. Михаил в это время зарылся носом в так манящие кудряшки, совершенно не задумываясь ни о чем. Вдруг, Александр отстранился и поднял голову, смотря в глаза Лермонтова. Их зрительный контакт длился не более нескольких секунд, но им двоим показалось, что прошла маленькая бесконечность. Пушкин прикрыл глаза, но спустя пару мгновений открыл их и поцеловал Михаила. Поцелуй был лёгким, просто невесомое соприкосновение губ. Юноша замер, но не простояв так и секунды, поймал своими губами губы поэта, что, не получив ответа, отстранился. Воздуха критически не хватало, лёгкие горели на морозе, а вконец окоченевшие пальцы грелись в ладонях друг друга. Это было незабываемо. Словно миллионы звёзд взрывались перед глазами, рассыпаясь мириадами искр. Они целовались долго, не обращая внимания на время, прерываясь только из-за несовершенства человеческого тела: им все время недоставало воздуха. Становилось всё холоднее. Кажется, даже пошел снег. Ни Пушкин, ни Лермонтов не обращали на это внимания. Они были невероятно счастливы.
