На грани смерти и любви

       Пробуждение вышло резким. Просто в один момент Михаил распахнул глаза и увидел дощатый пол. Перевернувшись на бок, он уперся локтем в спящего поэта. Тихо ойкнув — он совсем забыл про то, что спит не один — юноша отодвинулся, чтобы не мешать сну Александра Сергеевича.       Спокойно пролежав на спине от силы десять секунд, он тяжело вздохнул — любопытство победило — и перевернулся лицом к лицу с Пушкиным, начав с интересом его рассматривать. Вблизи все оказалось примерно таким же, как и издалека, за исключением мелких, но несомненно важных деталей.       От уголков глаз поэта расходились пучки лучиков-морщинок, длинные, как оказалось, ресницы, обрамляющие глаза темной кистью, неуловимо трепетали во сне. Удивительно большие пухлые губы были немного пересохшими, с небольшим количеством маленьких трещинок, какие часто появляются на морозе, на щеках и подбородке проступали темные волоски — следствие двух дней проведенных в постели. Кудрявые волосы вблизи казались немного жестковатыми, пружинившимися, и торчали в разные стороны, но, отчего-то, Михаил был уверен, что они очень мягкие на ощупь. Нестерпимо захотелось дотронуться до них пальцем, запружинив торчащую прядь, обвести нежным движением контур губ, мимолетно прикоснуться к ресницам…        С трудом подавив в себе абсолютно неуместное и очень странное желание, Лермонтов решительно встал, при этом стараясь не потревожить сон раненого. Юный поэт двинулся в сторону кухни, чтоб успеть приготовить бульон Александру Сергеевичу до того, как тот проснется и принести завтрак на подносе в комнату, чтобы порадовать Пушкина. Отчего-то это казалось важным.        К своему счастью, а если быть точнее, к приятно-удивленной улыбке поэта, который увидел в дверях Михаила с подносом, юноша смог исполнить задуманное. Поставив завтрак на прикроватную тумбочку и оказав Александру Сергеевичу помощь в принятии сидячего положения, Лермонтов немало удивился, услышав от раненого вопрос про свой собственный завтрак. Стараясь не запинаться, не смущаться, не краснеть, не отводить взгляд, — юный поэт всей своей душой ненавидел себя в эти неловкие, по его мнению, моменты, — а говорить ровным голосом, он ответил, что, к сожалению, не успел его приготовить.        Услышав этот ответ, Пушкин недовольно нахмурился и произнес:       — Я, конечно, очень вам благодарен за всю оказанную помощь и заботу, но не считаю нужным лишать вас времени для заботы о себе, — и не дав юноше возразить, он продолжил, — Я не думаю, что вы согласитесь кардинально поменять наш режим, за время нашего знакомства я понял, что вы очень упрямы, но я могу предложить вам сходить и приготовить себе поесть, пока я буду занят своим бульоном. Он у вас, кстати, очень вкусно получается.        Опять смутившись, но очень сильно стараясь этого не показать, Лермонтов согласно кивнул на рациональное предложение Александра Сергеевича и удалился на кухню.

***

       После совместного завтрака — Александр решил, что будет более комфортно для Михаила завтракать в компании, поэтому ел как можно медленней, — у них завязалась интересная беседа на тему современной литературы, которая не прервалась даже на время перевязки и процедур, наказанных врачами.        Примерно в полдень во входную дверь постучали и Лермонтов поспешил открыть ее, оставив Пушкина в кровати улыбаться и размышлять об удивительно невероятно прекрасном утре, проведенном с чарующим комфортом в уютной компании.        Голоса из-за двери становились всё громче и громче и вскоре она распахнулась, впуская внутрь давнего друга поэта Константина Данзаса, и недавнего (наверное тоже можно уже сказать друга) — Михаила. Константин — ну или же просто Костя — влетел в комнату, широко улыбаясь.       — Саша! Ну как ты здесь? Не поубивали друг друга с этим прелестнейшим молодым человеком? — широкий жест в сторону «прелестнейшего молодого человека». — Как твое здоровье?       — Костя! Медведь! Я тоже рад тебя видеть! Я уж было подумал, что ты никогда больше не приедешь сюда, чтобы проведать своего старого, раненого, больного друга, — весело ответил Александр, улыбаясь в ответ. — Какие у нас планы?       — Ну, с тобой все просто: лежишь и лечишься, а с нами… По идее, Михаил, — кивок в сторону названного, — собирался уехать обратно в Москву, а я — принять вахту и следить за твоим примерным поведением! Кстати… — Данзас развернулся. — Я знаю, что он чертовски сильно не любит беспомощность и бездействие, так что у вас есть уникальная возможность пожаловаться на поведение этого, несомненно гениального поэта, но при этом всё ещё остающегося тем мальчиком из лицея, получавшего тройки за поведение…       — Клоун, — фыркнул «гениальный поэт», всё ещё остающийся троечником из лицея. Он с извиняющимся видом посмотрел на Лермонтова, который, видимо, находился в шоке от эпичной речи Медведя. — Прошу меня простить за этого некультурного, необразованного, абсолютно невоспитанного деревенского жителя, выросшего вдалеке от столицы…       — Ладно, ладно, — поднял руки вверх тот, — нам всё-таки нужно серьезно обсудить планы. Всё остаётся или мы что-то изменим? Есть возражения? Нет, Саша, ты будешь соблюдать постельный режим, и это не обсуждается.       — Вот какого ты обо мне мнения, значит? — притворно обиженно, — Я вообще-то не по этому поводу возразить хотел…       — Ну-ну, — недоверчиво покачал головой Костя, — Тогда мы тебя слушаем.       — Я бы хотел попросить Михаила не уезжать так скоро из Петербурга. Видите ли, молодой человек, наше общение с этим невежей довольно эмоционально и при нахождении рядом сутки напролет мы вполне сможем друг друга поубивать через пару дней. Поэтому я могу предложить вам остаться в гостинице неподалеку и навещать нас днем, давая Косте время погулять на свежем морозном воздухе, либо вы можете поселиться на втором этаже и дежурить с ним попеременно, так как вы оба упрямы донельзя и ни за что не оставите меня одного, как бы я этого не хотел.       — Что? — не поверил своим ушам юноша. — Но…       — Соглашайтесь, молодой человек, у вас есть выбор только из двух вариантов и я бы на вашем месте выбрал второй: это практичней, — вставил Данзас. — Признаться, Саша, ты удивил меня. Не замечал за тобой такой рациональности и добродушия.       — Ну, если вы точно не против, я бы с большим удовольствием остался здесь, — смущаясь, но отвечая без запинки, произнес Михаил.       — Вот и славно! — хлопнул в ладоши Медведь. — Я провожу вас. Вам нужно собрать вещи? Тогда я пока разберу свои…        Под насмешливым, но добродушным взглядом поэта, что-то бурча себе под нос, Лермонтов метался по комнате собирая свои пожитки, кои удивительным образом оказывались буквально везде.       — Простите, Александр Сергеевич, кажется вы лежите на моей книге, — не то спросил, но то утвердительно сказал юноша.       — На этой? — Пушкин протянул ему «Евгения Онегина».       — Да, спасибо большое, — взял книгу Лермонтов, но был неожиданно остановлен крепкой хваткой на запястье, наклонившей его к поэту.       — На здоровье, Михаил. Называйте меня по имени, пожалуйста. После сегодняшней ночи неразумно будет называть меня по имени-отчеству, — прошептал юноше на ухо мужчина.       Молодой человек вздрогнул и отошел, растирая запястье, на котором стало непривычно пусто.       — Х-хорошо, Александр Серге… Александр, — необычно тихо согласился Лермонтов, покрытый румянцем даже на шее. — Я п-пойду ладно?       Проследив за закрывшейся дверью, Пушкин улыбнулся.       Все-таки, Михаил необычайно мил и несравненно юн.

***

       Михаил поднялся следом за Константином в комнату, которую он мог считать своей на ближайшее время. Интересно, как долго он пробудет здесь? С чего бы вдруг Александру Сергеевичу Александру просить его остаться? Как вообще можно объяснить все происходящее? Сначала странная просьба, которая все-таки казалась рациональной, затем это не менее странное предложение. Все это было очень очень спонтанным, невероятным, неприличным, не… неправильным? Несмотря на все смятение от этого сумасшествия, это не казалось неправильным. Даже наоборот, это ощущалось невероятно правильно, как будто так и должно быть и, несомненно, это тоже довольно-таки сильно увеличивало смятение. Несомненно, раздражения добавляло вернувшееся заикание.       Также, Лермонтова очень сильно пугала своя реакция на происходящее. Почему его организм так странно отзывается на воспоминание о крепкой хватке на своем запястье, хриплом шепоте и дыхании на ухо? Что за странно приятный тугой узел в животе сворачивается, вызывая табун мурашек?       Почему общение с поэтом так сладко волновало, тягучей патокой оставаясь на языке? Он не мог понять, не мог объяснить. Опять. Горькое сожаление, смешанное с разочарованием, пыльным мешком упало на голову, накрывая эмоциональным шквалом обиженности на происходящее.       Подавив в себе бушующую бурю, он принялся разбирать свой саквояж. Ну, если быть точнее, он лишь достал необходимые сейчас вещи: пару листков бумаги, перо и чернильницу.       Снизу послышались шаги, скрип двери и уже знакомые голоса — это пришли врачи. Здраво рассудив, что лишние люди внизу не нужны, Михаил решил попробовать изложить что-нибудь из того, что тревожило сейчас его душу.       Задумчиво пожевав кончик пера, он вдруг вскинул голову, согласно угукнул и принялся быстро строчить забористым почерком. «На грани смерти и любви Ты лишь вперед лети, лети! Барьер преград одолевая, Ты цели в жизни добиваешь…»       Это было странное четверостишие. Оно совершенно не соответствовало его стилю и манере письма и было чем-то спонтанным, просто способом выразить эмоции, складывающиеся в причудливый паззл строф и рифм.       Михаил решил продолжить. Будущий результат интриговал и интересовал. «Минуя образы, видения, Нечистой силы красоты. Ты лишь соблазн прикосновения, Будь добр, и мыслью победи! Печаль, глаза, великий траур. Чего ты плачешь здесь, дитя? Ты юности великой ауры Не трать зазря часы, спеша… Мир добр в ответ не часто, правда, Но добр будь ты к нему всегда. Пиши поэт, перо — подсказка, И Он, что рядом навсегда.»       Стих вышел… Загадочным? Чарующим?       Несмотря на то, что Михаил был вполне доволен этим экстравагантным для его стиля стихотворением, публиковать, показывать его не хотелось. Было ощущение чего-то сокровенного, интимного, что вызывало лишь нежную улыбку и теплые воспоминания.       Мимолётным движением прикоснувшись к предсказуемо улыбающимся губам, Лермонтов мечтательно вздохнул.       Неужели он всё-таки заболел?